Page 233 - Обломов

мог или она, с его помощью, могла привести в ясность и в порядок и прошедшее и
настоящее. Но для этого нужно перейти бездну, открыть ему, что с ней было: как она хотела
и как боялась — его суда!
— Я сама ничего не понимаю, я больше в хаосе, во тьме, нежели вы! — сказала она.
— Послушайте, верите ли вы мне? — спросил он, взяв ее за руку.
— Безгранично, как матери, — вы это знаете, — отвечала она слабо.
— Расскажите же мне, что было с вами с тех пор, как мы не видались. Вы
непроницаемы теперь для меня, а прежде я читал на лице ваши мысли: кажется, это одно
средство для нас понять друг друга. Согласны вы?
— Ах да, это необходимо… надо кончить чем-нибудь… — проговорила она с тоской от
неизбежного признания. "Немезида! Немезида!" — думала она, клоня голову к груди.
Она потупилась и молчала. А ему в душу пахнуло ужасом от этих простых слов и еще
более от ее молчания.
"Она терзается! Боже! Что с ней было?" — с холодеющим лбом думал он и чувствовал,
что у него дрожат руки и ноги. Ему вообразилось что-то очень страшное. Она все молчит и,
видимо, борется с собой.
— Итак… Ольга Сергеевна… — торопил он. Она молчала, только опять сделала
какое-то нервное движение, которого нельзя было разглядеть в темноте, лишь слышно было,
как шаркнуло ее шелковое платье.
— Я собираюсь с духом, — сказала она наконец. — Как трудно, если бы вы знали! —
прибавила потом, отворачиваясь в сторону, стараясь одолеть борьбу.
Ей хотелось, чтоб Штольц узнал все не из ее уст, а каким-нибудь чудом. К счастью,
стало темнее, и ее лицо было уж в тени: мог только изменять голос, и слова не сходили у ней
с языка, как будто она затруднялась, с какой ноты начать.
"Боже мой! Как я должна быть виновата, если мне так стыдно, больно!" — мучилась
она внутренне.
А давно ли она с такой уверенностью ворочала своей и чужой судьбой, была так умна,
сильна! И вот настал ее черед дрожать, как девочке! Стыд за прошлое, пытка самолюбия за
настоящее, фальшивое положение терзали ее… Невыносимо!
— Я вам помогу… вы… любили?.. — насилу выговорил Штольц — так стало больно
ему от собственного слова.
Она подтвердила молчанием. А на него опять пахнуло ужасом.
— Кого же? Это не секрет? — спросил он, стараясь выговаривать твердо, но сам
чувствовал, что у него дрожат губы.
А ей было еще мучительнее. Ей хотелось бы сказать другое имя, выдумать другую
историю. Она с минуту колебалась, но делать было нечего: как человек, который в минуту
крайней опасности кидается с крутого берега или бросается в пламя, она вдруг выговорила:
"Обломова!"
Он остолбенел. Минуты две длилось молчание.
— Обломова! — повторил он в изумлении. — Это неправда! — прибавил он
положительно, понизив голос.
— Правда! — покойно сказала она.
— Обломова! — повторил он вновь. — Не может быть! — прибавил опять
утвердительно. — Тут есть что-то: вы не поняли себя, Обломова или, наконец, любви.
Она молчала.
— Это не любовь, это что-нибудь другое, говорю я! — настойчиво твердил он.
— Да, я кокетничала с ним, водила за нос, сделала несчастным… потом, по вашему
мнению, принимаюсь за вас! — произнесла она сдержанным голосом, и в голосе ее опять
закипели слезы обиды.
— Милая Ольга Сергеевна! Не сердитесь, не говорите так: это не ваш тон. Вы знаете,
что я не думаю ничего этого. Но в мою голову не входит, я не понимаю, как Обломов…
— Он сто'ит, однакож, вашей дружбы, вы не знаете, как оценить его: отчего ж он не