Page 236 - Обломов

— Из рассказа вашего видно, что в последних свиданиях вам говорить было не о чем. У
вашей так называемой "любви" не хватало и содержания, она дальше пойти не могла. Вы еще
до разлуки разошлись и были верны не любви, а призраку ее, который сами выдумали, — вот
и вся тайна.
— А поцелуй? — шепнула она так тихо, что он не слыхал, а догадался.
— О, это важно, — с комической строгостью произнес он, — за это надо было лишить
вас… одного блюда за обедом. — Он глядел на нее все с большей лаской, с большей
любовью.
— Шутка не оправдание такой "ошибки"! — возразила она строго, обиженная его
равнодушием и небрежным тоном. — Мне легче было бы, если б вы наказали меня
каким-нибудь жестким словом, назвали бы мой проступок его настоящим именем.
— Я бы и не шутил, если б дело шло не об Илье, а о другом, — оправдывался он, —
там ошибка могла бы кончиться… бедой, но я знаю Обломова…
— Другой, никогда! — вспыхнув, перебила она. — Я узнала его больше, нежели вы…
— Вот видите! — подтвердил он.
— Но если б он… изменился, ожил, послушался меня и… разве я не любила бы его
тогда? Разве и тогда была бы ложь, ошибка? — говорила она, чтоб осмотреть дело со всех
сторон, чтоб не осталось ни малейшего пятна, никакой загадки…
— То есть если б на его месте был другой человек, — перебил Штольц, — нет
сомнения, ваши отношения разыгрались бы в любовь, упрочились, и тогда… Но это другой
роман и другой герой, до которого нам дела нет.
Она вздохнула, как будто сбросила последнюю тяжесть с души. Оба молчали.
— Ах, какое счастье… выздоравливать, — медленно произнесла она, как будто
расцветая, и обратила к нему взгляд такой глубокой признательности, такой горячей,
небывалой дружбы, что в этом взгляде почудилась ему искра, которую он напрасно ловил
почти год. По нем пробежала радостная дрожь.
— Нет, выздоравливаю я! — сказал он и задумался. — Ах, если б только я мог знать,
что герой этого романа — Илья! Сколько времени ушло, сколько крови испортилось! За что?
Зачем! — твердил он почти с досадой.
Но вдруг он как будто отрезвился от этой досады, очнулся от тяжелого раздумья. Лоб
разгладился, глаза повеселели.
— Но, видно, это было неизбежно: зато как я покоен теперь и… как счастлив! — с
упоением прибавил он.
— Как сон, как будто ничего не было! — говорила она задумчиво, едва слышно,
удивляясь своему внезапному возрождению. — Вы вынули не только стыд, раскаяние, но и
горечь, боль — все… Как это вы сделали? — тихо спросила она. — И все это пройдет, эта
ошибка?
— Да уж, я думаю, и прошло! — сказал он, взглянув на нее в первый раз глазами
страсти и не скрывая этого, — то есть все, что было.
— А что… будет… не ошибка… истина?.. — спрашивала она, не договаривая.
— Вот тут написано, — решил он, взяв опять письмо — "Пред вами не тот, кого вы
ждали, о ком мечтали: он придет, и вы очнетесь…" И полюбите, прибавлю я, так полюбите,
что мало будет не года, а целой жизни для той любви, только не знаю… кого? — досказал
он, впиваясь в нее глазами.
Она потупила глаза и сжала губы, но сквозь веки порывались наружу лучи, губы
удерживали улыбку, но не удержали. Она взглянула на него и засмеялась так от души, что у
ней навернулись даже слезы.
— Я вам сказал, что с вами было и даже что будет, Ольга Сергевна, — заключил он. —
А вы мне ничего не скажете в ответ на мой вопрос, который не дали кончить.
— Но что я могу сказать? — в смущении говорила она. — Имела ли бы я право, если б
могла сказать то, что вам так нужно и чего… вы так стоите? — шопотом прибавила и
стыдливо взглянула на него.