Page 234 - Обломов

стоит любви? — защищала она.
— Я знаю, что любовь менее взыскательна, нежели дружба, — сказал он, — она даже
часто слепа, любят не за заслуги — все так. Но для любви нужно что-то такое, иногда
пустяки, чего ни определить, ни назвать нельзя и чего нет в моем несравненном, но
неповоротливом Илье. Вот почему я удивляюсь. Послушайте, — продолжал он с
живостью, — мы никогда не дойдем так до конца, не поймем друг друга. Не стыдитесь
подробностей, не пощадите себя на полчаса, расскажите мне все, а я скажу вам, что это такое
было, и даже, может быть, что будет… Мне все кажется, что тут… не то… Ах, если б это
была правда! — прибавил он с одушевлением. — Если б Обломова, а не другого! Обломова!
Ведь это значит, что вы принадлежите не прошлому, не любви, что вы свободны…
Расскажите, расскажите скорей! — покойным, почти веселым голосом заключил он.
— Да, ради бога! — доверчиво ответила она, обрадованная, что часть цепей с нее
снята. — Одна я с ума схожу. Если б вы знали, как я жалка! Я не знаю, виновата ли я или нет,
стыдиться ли мне прошедшего, жалеть ли о нем, надеяться ли на будущее или отчаиваться…
Вы говорили о своих мучениях, а моих не подозревали. Выслушайте же до конца, но только
не умом: я боюсь вашего ума, сердцем лучше: может быть, оно рассудит, что у меня нет
матери, что я была как в лесу… — тихо, упавшим голосом прибавила она. — Нет, —
торопливо поправилась потом, — не щадите меня. Если это была любовь, то… уезжайте. —
Она остановилась на минуту. — И приезжайте после, когда заговорит опять одна дружба.
Если же это была ветреность, кокетство, то казните, бегите дальше и забудьте меня.
Слушайте.
Он в ответ крепко пожал ей обе руки.
Началась исповедь Ольги, длинная, подробная. Она отчетливо, слово за словом,
перекладывала из своего ума в чужой все, что ее так долго грызло, чего она краснела, чем
прежде умилялась, была счастлива, а потом вдруг упала в омут горя и сомнений.
Она рассказала о прогулках, о парке, о своих надеждах, о просветлении и падении
Обломова, о ветке сирени, даже о поцелуе. Только прошла молчанием душный вечер в саду
— вероятно, потому, что все еще не решила, что за припадок с ней случился тогда.
Сначала слышался только ее смущенный шопот, но по мере того как она говорила,
голос ее становился явственнее и свободнее, от шопота он перешел в полутон, потом
возвысился до полных грудных нот. Кончила она покойно, как будто пересказывала чужую
историю.
Перед ней самой снималась завеса, развивалось прошлое, в которое до этой минуты она
боялась заглянуть пристально. На многом у ней открывались глаза, и она смело бы взглянула
на своего собеседника, если б не было темно.
Она кончила и ждала приговора. Но ответом была могильная тишина.
Что он? Не слыхать ни слова, ни движения, даже дыхания, как будто никого не было с
нею.
Эта немота опять бросила в нее сомнение. Молчание длилось. Что значит это
молчание? Какой приговор готовится ей от самого проницательного, снисходительного
судьи в целом мире? Все прочее безжалостно осудит ее, только один он мог быть ее
адвокатом, если бы избрала она… он бы все понял, взвесил и лучше ее самой решил в ее
пользу! А он молчит: ужель дело ее потеряно?..
Ей стало опять страшно…
Отворились двери, и две свечи, внесенные горничной, озарили светом их угол.
Она бросила на него робкий, но жадный, вопросительный взгляд. Он сложил руки
крестом и смотрит на нее такими кроткими, открытыми глазами, наслаждается ее
смущением.
У ней сердце отошло, отогрелось. Она успокоительно вздохнула и чуть не заплакала. К
ней мгновенно воротилось снисхождение к себе, доверенность к нему. Она была счастлива,
как дитя, которое простили, успокоили и обласкали.
— Все? — спросил он тихо.