Page 297 - Преступление и наказание

— Н-нет, я только так… Я зашел спросить… я думал, что найду здесь Заметова.
— Ах, да! Ведь вы подружились; слышал-с. Ну, Заметова у нас нет, — не застали. Да-с,
лишились мы Александра Григорьевича! Со вчерашнего дня в наличности не имеется;
перешел… и, переходя, со всеми даже перебранился… так даже невежливо… Ветреный
мальчишка, больше ничего; даже надежды мог подавать; да вот, подите с ними, с
блистательным-то юношеством нашим! Экзамен, что ли, какой-то хочет держать, да ведь у
нас только бы поговорить да пофанфаронить, тем и экзамен кончится. Ведь это не то, что,
например, вы али там господин Разумихин, ваш друг! Ваша карьера — ученая часть, и вас
уже не собьют неудачи! Вам все эти красоты жизни, можно сказать, — nihil est, 83 аскет,
монах, отшельник!.. Для вас книга, перо за ухом, ученые исследования — вот где парит ваш
дух! Я сам отчасти… записки Ливингстона изволили читать? 84
— Нет.
— А я читал. Нынче, впрочем, очень много нигилистов распространилось; ну да ведь
оно и понятно; времена-то какие, я вас спрошу? А впрочем, я с вами… ведь вы, уж конечно,
не нигилист! Отвечайте откровенно, откровенно!
— Н-нет…
— Нет, знаете, вы со мной откровенно, вы не стесняйтесь, как бы наедине сам себе!
Иное дело служба, иное дело… вы думали, я хотел сказать: дружба , нет-с, не угадали! Не
дружба, а чувство гражданина и человека, чувство гуманности и любви ко всевышнему. Я
могу быть и официальным лицом, и при должности, но гражданина и человека я всегда
ощутить в себе обязан и дать отчет… Вы вот изволили заговорить про Заметова. Заметов, он
соскандалит что-нибудь на французский манер в неприличном заведении, за стаканом
шампанского или донского, — вот что такое ваш Заметов! А я, может быть, так сказать,
сгорел от преданности и высоких чувств и сверх того имею значение, чин, занимаю место!
Женат и имею детей. Исполняю долг гражданина и человека, а он кто, позвольте спросить?
Отношусь к вам, как к человеку, облагороженному образованием. Вот еще этих повивальных
бабок чрезмерно много распространяется.
Раскольников поднял вопросительно брови. Слова Ильи Петровича, очевидно недавно
вышедшего из-за стола, стучали и сыпались перед ним большею частью как пустые звуки.
Но часть их он все-таки кое-как понимал; он глядел вопросительно и не знал, чем это всё
кончится.
— Я говорю про этих стриженых девок, — продолжал словоохотливый Илья
Петрович, — я прозвал их сам от себя повивальными бабками и нахожу, что прозвание
совершенно удовлетворительно. Хе-хе! Лезут в академию, учатся анатомии; 85 ну, скажите, я
вот заболею, ну позову ли я девицу лечить себя? Хе-хе!
Илья Петрович хохотал, вполне довольный своими остротами.
— Оно, положим, жажда к просвещению неумеренная; но ведь просветился, и
довольно. Зачем же злоупотреблять? Зачем же оскорблять благородные личности, как делает

83 ничто (лат.) — Ред.

84 Ливингстон Дэвид (1813–1873) — английский путешественник, исследователь Африки, миссионер. Его
«Путешествие по Замбезии», вышедшее в Лондоне в 1865 году, вызвало многочисленные отклики в русской
печати. В 1867 году в Петербурге вышел русский перевод этой книги под редакцией друга Достоевского
Н. Н. Страхова.

85 Вот еще этих повивальных бабок чрезмерно много распространяется… Я говорю про этих стриженых
девок… Лезут в академию, учатся анатомии… — В словах поручика Пороха выражено его презрительное
отношение к передовой женской молодежи 60-х годов, боровшейся за права женщины и стремившейся
приобрести высшее образование. В России 60-х годов оно было для женщин ограничено возможностью
получения только двух профессий: акушерки и учительницы. Подготовка к первой из них осуществлялась в
Петербурге при Медико-хирургической (ныне — Военно-медицинской) академии.