Page 302 - Преступление и наказание

студенту, был обожжен на пожаре и прочее. Дунечка даже не знала, как удержать ее. Уж
кроме опасности такого восторженного, болезненного настроения, одно уже то грозило
бедой, что кто-нибудь мог припомнить фамилию Раскольникова по бывшему судебному
делу и заговорить об этом. Пульхерия Александровна узнала даже адрес матери двух
спасенных от пожара малюток и хотела непременно отправиться к ней. Наконец
беспокойство ее возросло до крайних пределов. Она иногда вдруг начинала плакать, часто
заболевала и в жару бредила. Однажды, поутру, она объявила прямо, что по ее расчетам
скоро должен прибыть Родя, что она помнит, как он, прощаясь с нею, сам упоминал, что
именно чрез девять месяцев надо ожидать его. Стала всё прибирать в квартире и готовиться к
встрече, стала отделывать назначавшуюся ему комнату (свою собственную), отчищать
мебель, мыть и надевать новые занавески и прочее. Дуня встревожилась, но молчала и даже
помогала ей устраивать комнату к приему брата. После тревожного дня, проведенного в
беспрерывных фантазиях, в радостных грезах и слезах, в ночь она заболела и наутро была
уже в жару и в бреду. Открылась горячка. Чрез две недели она умерла. В бреду вырывались у
ней слова, по которым можно было заключить, что она гораздо более подозревала в ужасной
судьбе сына, чем даже предполагали.
Раскольников долго не знал о смерти матери, хотя корреспонденция с Петербургом
установилась еще с самого начала водворения его в Сибири. Устроилась она чрез Соню,
которая аккуратно каждый месяц писала в Петербург на имя Разумихина и аккуратно
каждый месяц получала из Петербурга ответ. Письма Сони казались сперва Дуне и
Разумихину как-то сухими и неудовлетворительными; но под конец оба они нашли, что и
писать лучше невозможно, потому что и из этих писем в результате получалось все-таки
самое полное и точное представление о судьбе их несчастного брата. Письма Сони были
наполняемы самою обыденною действительностью, самым простым и ясным описанием всей
обстановки каторжной жизни Раскольникова. Тут не было ни изложения собственных
надежд ее, ни загадок о будущем, ни описаний собственных чувств. Вместо попыток
разъяснения его душевного настроения и вообще всей внутренней его жизни стояли одни
факты, то есть собственные слова его, подробные известия о состоянии его здоровья, чего он
пожелал тогда-то при свидании, о чем попросил ее, что поручил ей, и прочее. Все эти
известия сообщались с чрезвычайною подробностью. Образ несчастного брата под конец
выступил сам собою, нарисовался точно и ясно; тут не могло быть и ошибок, потому что всё
были верные факты.
Но мало отрадного могли вывести Дуня и муж ее по этим известиям, особенно вначале.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти
нисколько не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из
получаемых ею писем; что он спрашивает иногда о матери; и когда она, видя, что он уже
предугадывает истину, сообщила ему наконец об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и
известие о смерти матери на него как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере
так показалось ей с наружного вида. Она сообщала, между прочим, что, несмотря на то, что
он, по-видимому, так углублен в самого себя и ото всех как бы заперся, — к новой жизни
своей он отнесся очень прямо и просто; что он ясно понимает свое положение, не ожидает
вблизи ничего лучшего, не имеет никаких легкомысленных надежд (что так свойственно в
его положении) и ничему почти не удивляется среди новой окружающей его обстановки, так
мало похожей на что-нибудь прежнее. Сообщила она, что здоровье его удовлетворительно.
Он ходит на работы, от которых не уклоняется и на которые не напрашивается. К пище
почти равнодушен, но что эта пища, кроме воскресных и праздничных дней, так дурна, что
наконец он с охотой принял от нее, Сони, несколько денег, чтобы завести у себя ежедневный
чай; насчет всего же остального просил ее не беспокоиться, уверяя, что все эти заботы о нем
только досаждают ему. Далее Соня сообщала, что помещение его в остроге общее со всеми;
внутренности их казарм она не видала, но заключает, что там тесно, безобразно и нездорово;
что он спит на нарах, подстилая под себя войлок, и другого ничего не хочет себе устроить.
Но что живет он так грубо и бедно вовсе не по какому-нибудь предвзятому плану или