Page 239 - Обломов

Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца, не подозревая, что такое и
зачем она подписывает. Братец сказали, что это нужная бумага по дому, и велели написать:
"К сему заемному письму такая-то (чин, имя и фамилия) руку приложила".
Она только затруднилась тем, что много понадобилось написать, и попросила братца
заставить лучше Ванюшу, что "он-де бойко стал писать", а она, пожалуй, что-нибудь
напутает. Но братец настоятельно потребовали, и она подписала криво, косо и крупно.
Больше об этом уж никогда и речи не было.
Обломов, подписывая, утешался отчасти тем, что деньги эти пойдут на сирот, а потом,
на другой день, когда голова у него была свежа, он со стыдом вспомнил об этом деле и
старался забыть, избегал встречи с братцем, и если Тарантьев заговаривал о том, он грозил
немедленно съехать с квартиры и уехать в деревню.
Потом, когда он получил деньги из деревни, братец пришли к нему и объявили, что
ему, Илье Ильичу, легче будет начать уплату немедленно из дохода, что года в три претензия
будет покрыта, между тем как с наступлением срока, когда документ будет подан ко
взысканию, деревня должна будет поступить в публичную продажу, так как суммы в
наличности у Обломова не имеется и не предвидится.
Обломов понял, в какие тиски попал он, когда все, что присылал Штольц, стало
поступать на уплату долга, а ему оставалось только небольшое количество денег на
прожиток.
Братец спешил окончить эту добровольную сделку с своим должником года в два, чтоб
как-нибудь и что-нибудь не помешало делу, и оттого Обломов вдруг попал в
затруднительное положение.
Сначала это было не очень заметно благодаря его привычке не знать, сколько у него в
кармане денег, но Иван Матвеевич вздумал присвататься к дочери какого-то лабазника,
нанял особую квартиру и переехал.
Хозяйственные размахи Агафьи Матвеевны вдруг приостановились: осетрина,
белоснежная телятина, индейки стали появляться на другой кухне, в новой квартире
Мухоярова.
Там по вечерам горели огни, собирались будущие родные братца, сослуживцы и
Тарантьев, все очутилось там. Агафья Матвеевна и Анисья вдруг остались с разинутыми
ртами и с праздно повисшими руками, над пустыми кастрюлями и горшками.
Агафья Матвеевна в первый раз узнала, что у ней есть только дом, огород и цыплята и
что ни корица, ни ваниль не растут в ее огороде, увидела, что на рынках лавочники
мало-помалу перестали ей низко кланяться с улыбкой и что эти поклоны и улыбки стали
доставаться новой, толстой, нарядной кухарке ее братца.
Обломов отдал хозяйке все деньги, оставленные ему братцем на прожиток, и она
месяца три-четыре без памяти по-прежнему молола пудами кофе, толкла корицу, жарила
телятину и индеек, и делала это до последнего дня, в который истратила последние семь
гривен и пришла к нему сказать, что у ней денег нет.
Он три раза перевернулся на диване от этого известия, потом посмотрел в ящик к себе:
и у него ничего не было. Стал припоминать, куда их дел, и ничего не припомнил: пошарил
на столе рукой, нет ли медных денег, спросил Захара, тот и во сне не видал. Она пошла к
братцу и наивно сказала, что в доме денег нет.
— А куда вы с вельможей ухлопали тысячу рублей, что я дал ему на прожитье? —
спросил он. — Где же я денег возьму? Ты знаешь, я в законный брак вступаю: две семьи
содержать не могу, а вы с барином-то по одежке протягивайте ножки.
— Что вы, братец, меня барином попрекаете? — сказала она. — Что он вам делает?
Никого не трогает, живет себе. Не я приманивала его на квартиру: вы с Михеем Андреичем.
Он дал ей десять рублей и сказал, что больше нет. Но потом, обдумав дело с кумом в
заведении, решил, что так покидать сестру и Обломова нельзя, что, пожалуй, дойдет дело до
Штольца, тот нагрянет, разберет и, чего доброго, как-нибудь переделает, не успеешь и
взыскать долг, даром что "законное дело": немец, следовательно, продувной!