Page 449 - Избранное

Тем более взрослые не так легко могут расстаться со своими мещанскими привычками.
А детишки, может быть, подрастут и определенно выровняют нашу некультурность.
Так что в этом отношении детей мы прямо на руках должны носить, и пыль с них
сдувать, и носики им сморкать. Невзирая на то — это чаш ребенок или ребенок чужой и нам
посторонний.
А только этого как раз мало наблюдается в нашей жизни со стороны обывателей.
Нам вспоминается одно довольно оригинальное событие, которое развернулось на
наших глазах в поезде, не доезжая Новороссийска.
Которые были в этом вагоне, те почти все в Новороссийск ехали.
И едет, между прочим, в этом вагоне среди других такая вообще бабешечка. Такая
молодая женщина с ребенком.
У нее ребенок на руках. Вот она с ним и едет.
Она едет с ним в Новороссийск. У нее муж, что ли, там служит на заводе.
Вот она к нему и едет.
И вот она едет к мужу. Все как полагается: на руках у ней малютка, на лавке узелок и
корзинка. И вот она едет в таком виде в Новороссийск.
Едет она к мужу в Новороссийск. А у ней малютка на руках очень такой звонкий. И
орет, и орет, все равно как оглашенный. Он, видать, хворает. Его, как оказалось, в пути
желудочная болезнь настигла. Или он покушал сырых продуктов, или чего-нибудь выпил,
только его в пути схватило. Вот он и орет.
Одним словом — малютка. Он не понимает, что к чему и зачем у него желудочек
страдает. Ему сколько лет? Ему, может быть, три года или там два. Не наблюдая детей в
частной жизни, затруднительно определить, сколько этому предмету лет. Только он, видать,
октябренок. У него такой красный нагрудник повязан.
И вот едет эта малютка со своей мамашей в Новороссийск. Они едут, конечно, в
Новороссийск, и, как назло, в пути с ним случается болезнь.
И по случаю болезни он каждую минуту вякает, хворает и требует до себя внимания. И,
конечно, не дает своей мамаше ни отдыху, ни сроку. Она с рук его два дня не спущает. И
спать не может. И чаю не может попить.
И тогда перед станцией Лихны — она, конечно, обращается до пассажиров:
— Я, говорит, очень извиняюсь, — поглядите за моим крошкой. Я побегу на станцию
Лихны, хотя бы супу скушаю. У меня, говорит, язык в глотке прилипает. Я, говорит, ну,
прямо не предвижу конца. Я, говорит, в Новороссийск еду до своего мужа.
Пассажиры, конечное дело, стараются не глядеть, откуда это говорится,
отворачиваются, дескать, еще чего: то орет и вякает, а то еще и возись с ним! Еще, думают,
подкинет. Смотря какая мамаша. Другая мамаша очень свободно на это решится.
И хотя в дальнейшем этого не случилось и любящая мать осталась при своем ребенке,
однако пассажиры не знали всей этой дальнейшей ситуации и в силу этого отнеслись к
просьбе сдержанно — одним словом, отказали.
И, значит, не берутся.
А едет в вагоне, между прочим, один такой гражданин. Он, видать, городской житель.
В кепочке и в таком международном прорезиненном макинтоше. И, конечно, в сандалиях.
Он так обращается до публики:
— То есть, говорит, мне тошно на вас глядеть. То есть, говорит, что вы за люди — я
прямо дивуюсь! Нельзя, говорит, граждане, иметь такой слишком равнодушный подход.
Может, на наших глазах мать покушать затрудняется, ее малютка чересчур сковывает, а тут
каждый от этих общественных дел морду отворачивает. Это, ну, прямо ведет к отказу от
социализма.
Другие говорят:
— Вот ты и погляди за крошкой! Какой нашелся бродяга — передовые речи в спальном
вагоне произносить!
Он говорит: