Page 451 - Избранное

черной тужурке.
Рядом с ним — в русских сапогах и в форменной фуражке. Такой усатый. Только не
инженер. Может быть, он сторож из зоологического сада или агроном. Только, видать, очень
отзывчивой души человек. Он держит своими ручками перочинный ножик и этим ножиком
нарезает антоновское яблоко на кусочки и кормит своего другого соседа — безрукого. Такой
с ним рядом, вижу, безрукий гражданин едет. Такой молодой пролетарский парень. Без
обоих рук. Наверное, инвалид труда. Очень жалостно глядеть.
Но он с таким аппетитом кушает. И поскольку у него нету рук, тот ему нарезает на
дольки и подает в рот на кончике ножа.
Такая, вижу, гуманная картинка. Сюжет, достойный Рембрандта.
А напротив них сидит немолодой, седоватый мужчина в черном картузе. И все он, этот
мужчина, усмехается.
Может, до меня у них какой-нибудь забавный разговор был. Только, видать, этот
пассажир все еще не может остыть и все хохочет по временам: "хе-е" и "хе-е".
А очень меня заинтриговал не этот седовласый, а тот, который безрукий.
И гляжу я на него с гражданской скорбью, и очень меня подмывает спросить, как это
он так опростоволосился и на чем конечности потерял. Но спросить неловко.
Думаю, попривыкну к пассажирам, разговорюсь и после спрошу.
Стал посторонние вопросы задавать усатому субъекту, как более отзывчивому, но тот
отвечает хмуро и с неохотой.
Только вдруг в разговор со мной ввязывается первый, интеллигентный мужчина,
который с длинными волосами.
Чего-то он до меня обратился, и у нас с ним завязался разговор на разные легкие темы:
куда едете, почем капуста и есть ли у вас жилищный кризис на сегодняшний день.
Он говорит:
— У нас жилищного кризиса не наблюдается. Тем более мы проживаем у себя в
усадьбе, в поместье.
— И что же, — говорю, — вы там комнату имеете или собачью будку?
— Нет, — говорит, — зачем комнату. Берите выше. У меня девять комнат, не считая,
безусловно, людских, сараев, уборных и так далее.
Я говорю:
— Может, врете? Что же, говорю, вас не выселили в революцию, или это есть совхоз?
— Нет, — говорит, — это есть мое родовое имение, особняк. Да, вы, говорит,
приезжайте ко мне. Я иногда вечера устраиваю. Кругом у меня фонтаны брызжут.
Симфонические оркестры поминутно вальсы играют.
— Что же вы, — говорю, — я извиняюсь, арендатор будете, или вы есть частное лицо?
— Да, — говорит, — я частное лицо. Я, между прочим, помещик.
— То есть, — говорю, — как вас, позвольте, понимать? Вы есть бывший помещик? То
есть, говорю, пролетарская революция смела же вашу категорию. Я, говорю, извиняюсь,
чего-то не разобрался в этом деле. У нас, говорю, социальная революция, социализм, какие у
нас могут быть помещики?
— А вот, — говорит, — могут. Вот, говорит, я помещик. Я, говорит, сумел сохраниться
через всю вашу революцию, и, говорит, я плевал на всех живу как бог. И нет мне дела до
ваших, подумаешь, социальных революций.
Я гляжу на него с изумлением и прямо не понимаю, что к чему.
Он говорит:
— Да вы приезжайте — увидите. Ну, хотите — сейчас заедем ко мне. Очень, говорит,
роскошную барскую жизнь встретите. Поедем. Увидите.
"Что, — думаю, — за черт. Поехать, что ли, поглядеть, как это он сохранился сквозь
пролетарскую революцию? Или он брешет"
Тем более вижу — седоватый мужчина смеется. Все хохочет: "хе-е" и "хе-е".
Только я хотел сделать ему замечание за неуместный смех, а который усатый, который