Page 200 - Горячий снег

Полновластно и решительно хозяйничая, Уханов намазывал сухари комбижиром,
посыпал сверху сахаром, подливал в котелок водку из термоса, с неограниченной щедростью
угощая всех не по норме; сам, не пьянея, только бледнел, оглядывая несколько оживившийся
сейчас свой расчет — Рубина и Нечаева. Кузнецову водка не помогала, не распрямляла в нем
стальную пружинку, озноб не проходил, хотя, захлебываясь от сивушного запаха и
отвращения, он пил, по совету Уханова, большими глотками.
— Лейтенант, кажись, начальство к нам! — Уханов первый заметил движение группы
людей справа на огневых батареи. — По брустверам ходят… Глянь, лейтенант!
— Никак, сюда идут, — подтвердил Рубин, захмелевший, багрово-свекольный, и на
всякий случай корявой рукой задвинул котелок с водкой за колесо орудия. — Генерал вроде
тот, с палочкой…
— Да, я вижу, — сказал Кузнецов неестественно спокойно. — Не надо прятать котелок,
Рубин.
А Бессонов, на каждом шагу наталкиваясь на то, что вчера еще было батареей полного
состава, шел вдоль огневых — мимо срезанных и начисто сметенных, как стальными косами,
брустверов, мимо изъязвленных осколками разбитых орудий, земляных нагромождений,
черно разъятых пастей воронок, мимо недвижного, стальной тяжестью навалившегося на
развороченную огневую Чубарикова немецкого танка — и теперь ясно восстановил в памяти
вчерашний приезд сюда перед началом бомбежки и краткий разговор с командиром батареи,
стройно-подтянутым, словно на училищных строевых занятиях, решительным мальчиком,
носившим знакомую генеральскую фамилию.
«Значит, с этих огневых стреляла по танкам батарея, та, которой командовал тот
мальчик?»
И по непостижимой связи он подумал о сыне, о последней встрече с ним в госпитале, о
непрощающем упреке жены после возвращения из госпиталя, упреке в том, что он, Бессонов,
не настоял, ничего не предпринял, чтобы взять его служить в свою армию, что было бы
обоим лучше, безопаснее, надежнее. И, на мгновение представив сына командиром роты в
тех пехотных траншеях с двумя оставшимися в живых или здесь, на артиллерийской батарее,
где на каждом метре земля до неузнаваемости была истерзана буйно пронесшимся железным
ураганом, зашагал медленнее, чтобы немного отдышаться. Горькое теснение не отпускало в
груди, и он стал отстегивать крючки на воротнике полушубка, душившие его.
«Сейчас я отдышусь… Сейчас пройдет, только не думать о сыне», — упорно внушал
себе Бессонов, все тяжелее опираясь на палочку.
— Смирно! Товарищ генерал…
Он остановился. Кинулось в глаза: четверо артиллеристов, в донельзя замурзанных,
закопченных, помятых шинелях, вытягивались перед ним около последнего орудия батареи.
Костерок, угасая, тлел прямо на орудийной позиции — тут же на разостланном брезенте
термос, два вещмешка; пахло водкой.
На лицах четверых — оспины въевшейся в обветренную кожу гари, темный,
застывший пот, нездоровый блеск в косточках зрачков; кайма порохового налета на рукавах,
на шапках. Тот, кто при виде Бессонова негромко подал команду: «Смирно!», хмуро-
спокойный, невысокий лейтенант, перешагнул станину и, чуть подтянувшись, поднес руку к
шапке, готовясь докладывать. И тогда Бессонов, с пытливым изумлением вглядываясь, едва
припомнил, узнал. Это был не тот юный, запомнившийся по фамилии командир батареи, а
другой лейтенант, тоже раньше виденный им, встречавшийся ему, кажется, командир взвода,
тот самый, который искал на разъезде командира орудия во время налета «мессершмиттов»,
тот, который в растерянности не знал, где искать.
Прервав доклад жестом руки, узнавая его, этого мрачно-сероглазого, с запекшимися
губами, обострившимся на исхудалом лице носом лейтенанта, с оторванными пуговицами на
шинели, в бурых пятнах снарядной смазки на полах, с облетевшей эмалью кубиков в
петлицах, покрытых слюдой инея, Бессонов проговорил:
— Не надо доклада… Все понимаю. Вас видел на станции. Помню фамилию командира