Page 276 - Обломов

нормальный. Эй, старик! Поди сюда!
Старик обернулся на зов, снял шапку и подошел к ним.
— Милосердые господа! — захрипел он. — Помогите бедному, увечному в тридцати
сражениях, престарелому воину…
— Захар! — с удивлением сказал Штольц. — Это ты?
Захар вдруг замолчал, потом, прикрыв глаза рукой от солнца, пристально поглядел на
Штольца.
— Извините, ваше превосходительство, не признаю… ослеп совсем!
— Забыл друга своего барина, Штольца, — упрекнул Штольц.
— Ах, ах, батюшка, Андрей Иваныч! Господи, слепота одолела! Батюшка, отец родной!
Он суетился, ловил руку Штольца и, не поймав, поцеловал полу его платья.
— Привел господь дожить до этакой радости меня, пса окаянного… — завопил он, не
то плача, не то смеясь.
Все лицо его как будто прожжено было багровой печатью от лба до подбородка. Нос
был, сверх того, подернут синевой. Голова совсем лысая, бакенбарды были по-прежнему
большие, но смятые и перепутанные, как войлок, в каждой точно положено было по комку
снега. На нем была ветхая, совсем полинявшая шинель, у которой недоставало одной полы,
обут он был в старые, стоптанные калоши на босу ногу, в руках держал меховую совсем
обтертую шапку.
— Ах ты, господи милосердый! Какую милость сотворил мне сегодня для праздника…
— Что ты это в каком положении? Отчего? Тебе не стыдно? — строго спросил Штольц.
— Ах, батюшка, Андрей Иваныч! Что ж делать? — тяжело вздохнув, начал Захар. —
Чем питаться? Бывало, когда Анисья была жива, так я не шатался, был кусок и хлеба, а как
она померла в холеру — царство ей небесное, — братец барынин не захотели держать меня,
звали дармоедом. Михей Андреич Тарантьев все норовил, как пойдешь мимо, сзади ногой
ударить: житья не стало! Попреков сколько перенес. Поверите ли, сударь, кусок хлеба в
горло не шел. Кабы не барыня, дай бог ей здоровье! — прибавил Захар крестясь, — давно бы
сгиб я на морозе. Она одежонку на зиму дает и хлеба сколько хочешь, и на печке угол — все
по милости своей давала. Да из-за меня и ее стали попрекать, я и ушел куда глаза глядят! Вот
теперь второй год мыкаю горе…
— Зачем на место не шел? — спросил Штольц.
— Где, батюшка, Андрей Иваныч, нынче место найдешь? Был на двух местах, да не
потрафил. Все не то теперь, не по-прежнему: хуже стало. В лакеи грамотных требуют, да и у
знатных господ нет уж этого, чтоб в передней битком набито было народу. Всё по одному,
редко где два лакея. Сапоги сами снимают с себя: какую-то машинку выдумали! — с
сокрушением продолжал Захар. — Срам, стыд, пропадает барство!
Он вздохнул.
— Вот определился было я к немцу, к купцу, в передней сидеть, все шло хорошо, а он
меня послал к буфету служить: мое ли дело? Однажды понес посуду, какую-то богемскую,
что ли, полы-то гладкие, скользкие — чтоб им провалиться! Вдруг ноги у меня врозь, вся
посуда, как есть с подносом, и грянулась оземь: ну, и прогнали! Вдругорядь одной старой
графине видом понравился: "почтенный на взгляд", говорит, и взяла в швейцары. Должность
хорошая, старинная: сиди только важнее на стуле, положи ногу на ногу, покачивай, да не
отвечай сразу, когда кто придет, а сперва зарычи, а потом уж пропусти или в шею вытолкай,
как понадобится, а хорошим гостям, известно: булавой наотмашь, вот так! — Захар сделал
рукой наотмашь. — Оно лестно, что говорить! Да барыня попалась такая неугодливая — бог
с ней! Раз заглянула ко мне в каморку, увидала клопа, растопалась, раскричалась, словно я
выдумал клопов! Когда без клопа хозяйство бывает! В другой раз шла мимо меня,
почудилось ей, что вином от меня пахнет… такая, право! И отказала.
— А ведь в самом деле пахнет, так и несет! — сказал Штольц.
— С горя, батюшка, Андрей Иваныч, ей-богу с горя, — засипел Захар, сморщившись
горько. — Пробовал тоже извозчиком ездить. Нанялся к хозяину, да ноги ознобил: сил-то