Page 191 - Чевенгур

словно время стало слышным на своем ходу и уносилось над ними. Вдалеке изредка
проходили люди, проведывая мертвых родственников, а вблизи никого не было. Рядом с
Симоном ровно дышала Софья Александровна, она глядела на могилу и не понимала смерти,
у нее не было кому умирать. Она хотела почувствовать горе и пожалеть Сербинова, но ей
было только немного скучно от долгого шума влекущегося ветра и вида покинутых крестов.
Сербинов стоял перед нею как беспомощный крест, и Софья Александровна не знала, чем
ему помочь в его бессмысленной тоске, чтобы ему было лучше.
Сербинов же стоял в страхе перед тысячами могил. В них лежали покойные люди,
которые жили потому, что верили в вечную память и сожаление о себе после смерти, но о
них забыли — кладбище было безлюдно, кресты замещали тех живых, которые должны
приходить сюда, помнить и жалеть. Так будет и с ним, Симоном: последняя, кто ходила бы к
нему, мертвому, под крест
— теперь сама лежит в гробу под его ногами.
Сербинов прикоснулся рукой к плечу Софьи Александровны, чтобы она вспомнила его
когда-нибудь после разлуки. Софья Александровна ничем не ответила ему. Тогда Симон
обнял ее сзади и приложил свою голову к ее шее.
— Здесь нас увидят, — сказала Софья Александровна. — Пойдемте в другое место.
Они сошли на тропинку и пошли в глушь кладбища. Людей здесь было хотя и мало, но
они не переводились: встречались какие-то зоркие старушки, из тишины зарослей
неожиданно выступали могильщики с лопатами, и звонарь с колокольни наклонился и видел
их. Иногда они попадали в более уютные, заглохшие места, и там Сербинов прислонял
Софью Александровну к дереву или просто держал почти на весу близ себя, а она нехотя
глядела на него, но раздавался кашель или скрежет подножного гравия, и Сербинов вновь
уводил Софью Александровну.
Постепенно они обошли кладбище по большому кругу — всюду без пристанища — и
возвратились к могиле матери Симона. Они оба уже утомились; Симон чувствовал, как
ослабело от ожидания его сердце и как нужно ему отдать свое горе и свое одиночество в
другое, дружелюбное тело и, может быть, взять у Софьи Александровны то, что ей
драгоценно, чтобы она всегда жалела о своей утрате, скрытой в Сербинове, и поэтому
помнила его.
— Зачем вам это надо сейчас? — спросила Софья Александровна. — Давайте лучше
говорить.
Они сели на выступавшее из почвы корневище дерева и приложили ноги к могильной
насыпи матери. Симон молчал, он не знал, как поделить свое горе с Софьей Александровной,
не поделив прежде с нею самого себя: даже имущество в семействе делается общим лишь
после взаимной любви супругов; всегда, пока жил Сербинов, он замечал, что обмен кровью и
телом вызывает затем обмен прочими житейскими вещами, — наоборот не бывает, потому
что лишь дорогое заставляет не жалеть дешевое. Сербинов был согласен и с тем, что так
думает лишь его разложившийся ум.
— Что же мне говорить! — сказал он. — Мне сейчас трудно, горе во мне живет как
вещество, и наши слова останутся отдельно от него.
Софья Александровна повернула к Симону свое вдруг опечаленное лицо, будто боясь
страдания, она или поняла, или ничего не сообразила. Симон угрюмо обнял ее и перенес с
твердого корня на мягкий холм материнской могилы, ногами в нижние травы. Он забыл, есть
ли на кладбище посторонние люди, или они уже все ушли, а Софья Александровна молча
отвернулась от него в комья земли, в которых содержался мелкий прах чужих гробов,
вынесенный лопатой из глубины.
Спустя время Сербинов нашел в своих карманных трущобах маленький длинный
портрет худой старушки и спрятал его в размягченной могиле, чтоб не вспоминать и не
мучиться о матери.
Гопнер в Чевенгуре сделал для Якова Титыча оранжерею: старик уважал невольные
цветы, он чувствовал от них тишину своей жизни. Но уже надо всем миром, и над