Page 428 - Избранное

воскликнул:

Жизнь, как посмотришь
С холодным вниманьем вокруг,
Такая пустая и глупая шутка.

Или — штука. Не помню. Одним словом, он что-то вроде этого воскликнул,
переполненный глубокой меланхолией.
3. Но многие так не думали и про жизнь таких стихов не восклицали, а увидевши все —
как и чего бывает, энергично выступали против этого и с этим боролись. И высказывали свои
мысли. И показывали чудеса храбрости, мужества и понимания.
И вот о таких людях, и о таких поступках, и о многих замечательных делах и героях мы
и желаем произнести наше слово.
И мы предоставляем для этих людей последнюю, пятую главу, чтоб они своим
примером показали бы, так надо поступать малодушным людям.
Таких слабеньких читателей они своим поведением возьмут на буксир и потянут их
туда, куда надо.
Однако обернем предмет со всех сторон.
4. Читатель со своей привычкой к темам "современной литературы уже, наверно,
начинает соображать, что речь у нас непременно пойдет о борцах революции и о тех,
которые заботились о прекрасном будущем.
И действительно, речь пойдет об этих людях.
И мы сейчас увидим такую волю, и такое мужество, и такую силу человеческого духа,
что если у нас имеется хоть какая-нибудь тяжесть на сердце, нам сразу станет легко, и нам
захочется жить и радоваться.
И нам всем захочется любезно и внимательно подходить к людям. И нам захочется
воскликнуть: как это поразительно, что среди людей бывают такие выдающиеся герои.
И действительно, как это радостно, что среди грязи, и болота, и посредственной
пошлости находятся такие сильные люди.
В общем, сейчас речь пойдет о революционных событиях и о тех людях, которые этим
занимались.
Но прежде нам желательно сказать несколько вступительных слов о том, о сем. Мы
хотим побеседовать с читателем.
5. Вернее, мы хотели бы побеседовать даже не с читателем, а с каким-нибудь,
например, ну, что ли, представителем буржуазной философии. Только чтоб он, ради бога, не
горячился и не хватал бы нас чуть что за горло. А вел бы себя порядочно и корректно.
Тогда бы мы с ним тихо побеседовали на диване.
Наверно, он бы так сказал, иронически усмехнувшись и играя моноклем:
— Ну, революция, борьба… А жизнь, господа, проходит буквально как сон. Она
коротка — жизнь. Так не лучше ли, господа, продолжать так, как есть, чем думать о каком-то
будущем. И тратить на это считанные дни. Давайте, синьор, ударим по рукам и — мир и
тишина. В сущности, все мы дети одной больной матери.
И я, взглянув на его гладкое лицо и на прекрасный перстень на пальце, спросил:
— Простите, сэр, я вас перебью. Я позабыл. У вас дом, кажется, — один или два?
— Один… А что?
— Просто так. Продолжайте же, пожалуйста, сэр.
— Да, так вот я и говорю, — сказал философ, — в сущности, жизнь нереальна… Так
пусть себе забавляются народы — устраивают оперетку, — какие-то у них короли, солдаты,
купцы. Кто-то торгует. Выигрывает. Некоторые из них нищие. Кое-кто — богачи. Все —
игра. Понимаете? А вы хотите жить всерьез. Простите, как это глупо. Вы хотите пустенькую,
но, в сущности, милую жизнь отдать за какой-то другой сон. Может быть, более скучный. И
даже, наверно, более скучный. Какая чушь!