Page 37 - Мартин Иден

животное, и благодарил бога, что сам уже не такой. Каждый жил не так, как
хотел, и рад был про это забыть, а напившись, эти тусклые тупые души
уподоблялись богам, и каждый становился владыкой в своем раю, вволю
предавался пьяным страстям. Мартину крепкие напитки были теперь ни к
чему. Он был пьян по-иному, глубже, – пьянила Руфь, она зажгла в нем
любовь и на миг дала приобщиться к жизни возвышенной и вечной;
пьянили книги, они породили мириады навязчивых желаний, не дающих

покоя; пьянило и ощущение чистоты, которой он достиг, от нее еще
прибыло здоровья, бодрость духа и сила так и играли в нем.
Как-то вечером он наудачу пошел в театр – вдруг она тоже там – и
действительно углядел ее с галерки. Она шла по проходу партера с
Артуром и каким-то молодым человеком в очках, с курчавой гривой, при
виде которого в Мартине мигом вспыхнули и опасения и ревность. Она
села в первом ряду, и он уже мало что видел в этот вечер, только ее –
издали, словно в дымке – хрупкие белые плечи и пышные золотистые
волосы. Зато другие смотрели по сторонам, и, изредка взлядывая на
соседей; он заметил двух девушек в ряду перед ним, чуть в стороне, они
оборачивались и бойко улыбались ему. Он всегда легко знакомился. Не
свойственно ему было задирать нос. В прежние времена он улыбнулся бы в
ответ, и не только, и подзадорил бы их на новые улыбки. Но теперь все
стало по-другому. Ответив улыбкой, он отвернулся и намеренно не смотрел
в сторону девушек. Но несколько раз, забыв и думать про них, он случайно

встречал их улыбки. В один день себя не переделаешь, не мог он подавить
в себе присущее ему добродушие, и в такие минуты тепло, дружески
улыбался девушкам. Все это было привычно. Он понимал, они по-женски
заигрывают с ним. Но все теперь стало по-другому. Далеко внизу, в
партере, сидела единственная на свете женщина, совсем иная, бесконечно
непохожая на этих девушек из его среды, и оттого они вызывали у него
лишь жалость и печаль. В душе он желал им обрести хоть малую толику ее
достоинств и светлой красоты. Но нипочем не обидел бы их за кокетство.
Оно не польстило ему, он даже почувствовал себя униженным: не будь он
простым матросом, с ним бы не заигрывали. Принадлежи он к кругу Руфи,
они не отважились бы на это, и при каждом их взгляде Мартин чувствовал,
как цепко держит его родная среда, не давая вырваться.
Он встал раньше, чем занавес опустился в последний раз, – хотел

увидеть Руфь, когда она выйдет из театра. На тротуаре у подъезда всегда
толпятся мужчины, можно надвинуть кепку на глаза, укрыться за чьей-
нибудь спиной, и она его не заметит. В толпе, которая хлынула из театра, он
оказался из первых, но едва занял место на краю тротуара, как появились