Page 226 - Обломов

незаметно, невольно, мало-помалу, он выкладывал перед ней, что он осмотрел, зачем.
Иногда выражала она желание сама видеть и узнать, что видел и узнал он. И он
повторял свою работу: ехал с ней смотреть здание, место, машину, читать старое событие на
стенах, на камнях. Мало-помалу, незаметно, он привык при ней вслух думать, чувствовать и
вдруг однажды, строго поверив себя, узнал, что он начал жить не один, а вдвоем и что живет
этой жизнью со дня приезда Ольги.
Почти бессознательно, как перед самим собой, он вслух при ней делал оценку
приобретенного им сокровища и удивлялся себе и ей, потом поверял заботливо, не осталось
ли вопроса в ее взгляде, лежит ли заря удовлетворенной мысли на лице и провожает ли его
взгляд ее как победителя.
Если это подтверждалось, он шел домой с гордостью, с трепетным волнением и долго
ночью втайне готовил себя на завтра. Самые скучные, необходимые занятия не казались ему
сухи, а только необходимы: они входили глубже в основу, в ткань жизни, мысли,
наблюдения, явления не складывались, молча и небрежно, в архив памяти, а придавали
яркую краску каждому дню.
Какая жаркая заря охватывала бледное лицо Ольги, когда он, не дожидаясь
вопросительного и жаждущего взгляда, спешил бросать перед ней, с огнем и энергией,
новый запас, новый материал!
И сам он как полно счастлив был, когда ум ее, с такой же заботливостью и с милой
покорностью, торопился ловить в его взгляде, в каждом слове, и оба зорко смотрели: он на
нее, не осталось ли вопроса в ее глазах, она на него, не осталось ли чего-нибудь
недосказанного, не забыл ли он и, пуще всего, боже сохрани! не пренебрег ли открыть ей
какой-нибудь туманный, для нее недоступный уголок, развить свою мысль?
Чем важнее, сложнее был вопрос, чем внимательнее он поверял его ей, тем долее и
пристальнее останавливался на нем ее признательный взгляд, тем этот взгляд был теплее,
глубже, сердечнее.
"Это дитя, Ольга! — думал он в изумлении. — Она перерастает меня!"
Он задумывался над Ольгой, как никогда и ни над чем не задумывался.
Весной они все уехали в Швейцарию. Штольц ешь в Париже решил, что отныне без
Ольги ему жить нельзя. Решив этот вопрос, он начал решать и вопрос о том, может ли жить
без него Ольга. Но этот вопрос не давался ему так легко.
Он подбирался к нему медленно, с оглядкой, осторожно, шел то ощупью, то смело и
думал — вот-вот он близко у цели, вот уловит какой-нибудь несомненный признак, взгляд,
слово, скуку или радость, еще нужно маленький штрих, едва заметное движение бровей
Ольги, вздох ее, и завтра тайна падет: он любим!
На лице у ней он читал доверчивость к себе до ребячества, она глядела иногда на него,
как ни на кого не глядела, а разве глядела бы так только на мать, если б у ней была мать.
Приход его, досуги, целые дни угождения она не считала одолжением, лестным
приношением любви, любезностью сердца, а просто обязанностью, как будто он был ее брат,
отец, даже муж: а это много, это все. И сама, в каждом слове, в каждом шаге с ним, была так
свободна и искренна, как будто он имел над ней неоспоримый вес и авторитет.
Он и знал, что имеет этот авторитет, она каждую минуту подтверждала это, говорила,
что она верит ему одному и может в жизни положиться слепо только на него и ни на кого
более в целом мире.
Он, конечно, был горд этим, но ведь этим мог гордиться и какой-нибудь пожилой,
умный и опытный дядя, даже барон, если б он был человек с светлой головой, с характером.
авторитет сколько-нибудь ее обаятельного обмана, того лестного ослепления, в котором
женщина готова жестоко ошибиться и быть счастлива ошибкой?..
Нет, она так сознательно покоряется ему. Правда, глаза ее горят, когда он развивает
какую-нибудь идею или обнажает душу перед ней, она обливает его лучами взгляда, но
всегда видно, за что, иногда сама же она говорит и причину. А в любви заслуга
приобретается так слепо, безотчетно, и в этой-то слепоте и безотчетности и лежит счастье.