Page 225 - Обломов

абонемента не дослушал.
— Рубини не слыхал, — прибавила Ольга.
Штольц покачал головой и вздохнул.
— Как это вы решились? Надолго ли? Что вам вдруг вздумалось? — спрашивал
Штольц.
— Для нее по совету доктора, — сказала тетка, указывая на Ольгу. — Петербург
заметно стал действовать на нее, мы и уехали на зиму, да вот еще не решились, где провести
ее: в Ницце или в Швейцарии.
— Да, вы очень переменились, — задумчиво говорил Штольц, впиваясь глазами в
Ольгу, изучая каждую жилку, глядя ей в глаза.
Полгода прожили Ильинские в Париже: Штольц был ежедневным и единственным их
собеседником и путеводителем.
Ольга заметно начала оправляться, от задумчивости она перешла к спокойствию и
равнодушию, по крайней мере наружно. Что у ней делалось внутри — бог ведает, но она
мало-помалу становилась для Штольца прежнею приятельницею, хотя уже и не смеялась
по-прежнему громким, детским, серебряным смехом, а только улыбалась сдержанной
улыбкой, когда смешил ее Штольц. Иногда даже ей как будто было досадно, что она не
может не засмеяться.
Он тотчас увидел, что ее смешить уже нельзя: часто взглядом и нессиметрично
лежащими одна над другой бровями со складкой на лбу она выслушает смешную выходку и
не улыбнется, продолжает молча глядеть на него, как будто с упреком в легкомыслии или с
нетерпением, или вдруг, вместо ответа на шутку, сделает глубокий вопрос и сопровождает
его таким настойчивым взглядом, что ему станет совестно за небрежный, пустой разговор.
Иногда в ней выражалось такое внутреннее утомление от ежедневной людской пустой
беготни и болтовни, что Штольцу приходилось внезапно переходить в другую сферу, в
которую он редко и неохотно пускался с женщинами. Сколько мысли, изворотливости ума
тратилось единственно на то, чтоб глубокий, вопрошающий взгляд Ольги прояснялся и
успокаивался, не жаждал, не искал вопросительно чего-нибудь дальше, где-нибудь мимо его!
Как он тревожился, когда, за небрежное объяснение, взгляд ее становился сух, суров,
брови сжимались и по лицу разливалась тень безмолвного, но глубокого неудовольствия. И
ему надо было положить двои, трои сутки тончайшей игры ума, даже лукавства, огня и все
свое уменье обходиться с женщинами, чтоб вызвать, и то с трудом, мало-помалу, из сердца
Ольги зарю ясности на лицо, кротость примирения во взгляд и в улыбку.
Он к концу дня приходил иногда домой измученный этой борьбой и бывал счастлив,
когда выходил победителем.
"Как она созрела, боже мой! как развилась эта девочка! Кто ж был ее учителем? Где она
брала уроки жизни? У барона? Там гладко, не почерпнешь в его щегольских фразах ничего!
Не у Ильи же!.."
И он не мог понять Ольгу, и бежал опять на другой день к ней, и уже осторожно, с
боязнью читал ее лицо, затрудняясь часто и побеждая только с помощью всего своего ума и
знания жизни вопросы, сомнения, требования — все, что всплывало в чертах Ольги.
Он, с огнем опытности в руках, пускался в лабиринт ее ума, характера и каждый день
открывал и изучал все новые черты и факты и все не видел дна, только с удивлением и
тревогой следил, как ее ум требует ежедневно насущного хлеба, как душа ее не умолкает, все
просит опыта и жизни.
Ко всей деятельности, ко всей жизни Штольца прирастала с каждым днем еще чужая
деятельность и жизнь: обстановив Ольгу цветами, обложив книгами, нотами и альбомами,
Штольц успокаивался, полагая, что надолго наполнил досуги своей приятельницы, и шел
работать или ехал осматривать какие-нибудь копи, какое-нибудь образцовое имение, шел в
круг людей, знакомиться, сталкиваться с новыми или замечательными лицами, потом
возвращался к ней утомленный, сесть около ее рояля и отдохнуть под звуки ее голоса. И
вдруг на лице ее заставал уже готовые вопросы, во взгляде настойчивое требование отчета. И