Page 221 - Обломов

заведении.
— Чаю! — мрачно приказывал Иван Матвеевич, и когда половой подал чай и ром, он с
досадой сунул ему бутылку назад. — Это не ром, а гвозди! — сказал он и, вынув из кармана
пальто свою бутылку, откупорил и дал понюхать половому.
— Не суйся же вперед с своей, — заметил он.
— Что, кум, ведь плохо! — сказал он, когда ушел половой.
— Да, чорт его принес! — яростно возразил Тарантьев. — Каков шельма, этот немец!
Уничтожил доверенность да на аренду имение взял! Слыханное ли это дело у нас? Обдерет
же он овечку-то.
— Если он дело знает, кум, я боюсь, чтоб там чего не вышло. Как узнает, что оброк-то
собран, а получили то его мы, да, пожалуй, дело затеет…
— Уж и дело! Труслив ты стал, кум! Затертый не первый раз запускает лапу в
помещичьи деньги, умеет концы прятать. Расписки, что ли, он дает мужикам: чай, с глазу на
глаз берет. Погорячится немец, покричит, и будет с него. А то еще дело!
— Ой ли? — развеселясь, сказал Мухояров. — Ну, выпьем же.
Он подлил рому себе и Тарантьеву.
— Глядишь, кажется, нельзя и жить на белом свете, а выпьешь — можно жить! —
утешался он.
— А ты тем временем вот что сделаешь, кум, — продолжал Тарантьев — ты выведи
какие-нибудь счеты, какие хочешь, за дрова, за капусту, ну, за что хочешь, благо Обломов
теперь передал куме хозяйство, и покажи сумму в расход. А Затертый, как приедет, скажем,
что привез оброчных денег столько-то и что в расход ушли.
— А как он возьмет счеты да покажет после немцу, тот сосчитает, так, пожалуй, того…
— Во-на! Он их сунет куда-нибудь, и сам черт не сыщет. Когда-то еще немец приедет,
до тех пор забудется…
— Ой ли? Выпьем, кум, — сказал Иван Матвеевич, наливая в рюмку, — жалко
разбавлять чаем добро. Ты понюхай: три целковых. Не заказать ли селянку?
— Можно.
— Эй!
— Нет, каков шельма! "Дай, говорит, мне на аренду", — опять с яростью начал
Тарантьев. — Ведь нам с тобой, русским людям, этого и в голову бы не пришло! Это
заведение-то немецкой стороной пахнет. Там все какие-то фермы да аренды. Вот постой, он
его еще акциями допечет.
— Что это за акции такие, я все не разберу хорошенько? — спросил Иван Матвеевич.
— Немецкая выдумка! — сказал Тарантьев злобно. — Это, например, мошенник
какой-нибудь выдумает делать несгораемые домы и возьмется город построить: нужны
деньги, он и пустит в продажу бумажки, положим, по пятисот рублей, а толпа олухов и
покупает, да и перепродает друг другу. Послышится, что предприятие идет хорошо, бумажки
вздорожают, худо — все и лопнет. У тебя останутся бумажки, а денег-то нет. Где город?
спросишь: сгорел, говорят, не достроился, а изобретатель бежал с твоими деньгами. Вот они,
акции-то! Немец уж втянет его! Диво, как до сих пор не втянул! Я все мешал,
благодетельствовал земляку!
— Да, эта статья кончена: дело решено и сдано в архив, заговелись мы оброк-то
получать с Обломовки… — говорил, опьянев немного, Мухояров.
— А чорт с ним, кум! У тебя денег-то лопатой не переворочаешь! — возражал
Тарантьев, тоже немного в тумане. — Источник есть верный, черпай только, не уставай.
Выпьем!
— Что, кум, за источник? По целковому да по трехрублевому собираешь весь век…
— Да ведь двадцать лет собираешь, кум: не греши!
— Уж и двадцать! — нетвердым языком отозвался Иван Матвеевич. — Ты забыл, что я
всего десятый год секретарем. А прежде гривенники да двугривенные болтались в кармане, а
иногда, срам сказать, зачастую и медью приходилось собирать. Что это за жизнь! Эх, кум!