Page 222 - Обломов

Какие это люди на свете есть счастливые, что за одно словцо, так вот шепнет на ухо другому,
или строчку продиктует, или просто имя свое напишет на бумаге — и вдруг такая опухоль
сделается в кармане, словно подушка, хоть спать ложись. Вот бы поработать этак-то, —
замечтал он, пьянея все более и более, — просители и в лицо почти не видят и подойти не
смеют. Сядет в карету, "в клуб!" — крикнет, а там, в клубе-то, в звездах руку жмут, играет-то
не по пятачку, а обедает-то, обедает — ах! Про селянку и говорить постыдится: сморщится
да плюнет. Нарочно зимой цыплят делают к обеду, землянику в апреле подадут! Дома жена в
блондах, у детей гувернантка, ребятишки причесанные, разряженные. Эх, кум! Есть рай, да
грехи не пускают. Выпьем! Вон и селянку несут!
— Не жалуйся, кум, не греши: капитал есть, и хороший… — говорил опьяневший
Тарантьев с красными, как в крови, глазами. — Тридцать пять тысяч серебром — не шутка!
— Тише, тише, кум! — прервал Иван Матвеевич. — Что ж, всё тридцать пять! Когда до
пятидесяти дотянешь? Да и с пятидесятью в рай не попадешь. Женишься, так живи с
оглядкой, каждый рубль считай, об ямайском забудь и думать — что это за жизнь!
— Зато покойно, кум, тот целковый, тот два — смотришь, в день рублей семь и
спрятал. Ни привязки, ни придирки, ни пятен, ни дыму. А под большим делом подпишешь
иной раз имя, так после всю жизнь и выскабливаешь боками. Нет, брат, не греши, кум!
Иван Матвеевич не слушал и давно о чем-то думал.
— Послушай-ка, — вдруг начал он, выпучив глаза и чему-то обрадовавшись, так что
хмель почти прошел, — да нет, боюсь, не скажу, не выпущу из головы такую птицу. Вот
сокровище-то залетело… Выпьем, кум, выпьем скорей.
— Не стану, пока не скажешь, — говорил Тарантьев, отодвигая рюмку.
— Дело-то, кум, важное, — шептал Мухояров, поглядывая на дверь.
— Ну?.. — нетерпеливо спросил Тарантьев.
— Вот набрел на находку. Ну, знаешь что, кум, ведь это все равно, что имя под
большим делом подписать, ей-богу так!
— Да что, скажешь ли?
— А магарыч-то какой? магарыч?
— Ну? — понукал Тарантьев.
— Погоди, дай еще подумать. Да, тут нечего уничтожить, тут закон. Так и быть, кум,
скажу, и то потому, что ты нужен, без тебя неловко. А то, видит бог, не сказал бы, не такое
дело, чтоб другая душа знала.
— Разве я другая душа для тебя, кум? Кажется, не раз служил тебе, и свидетелем
бывал, и копии… помнишь? Свинья ты этакая!
— Кум, кум! Держи язык за зубами. Вон ведь ты какой, из тебя, как из пушки, так и
палит!
— Кой чорт услышит здесь? Не помню, что ли, я себя? — с досадой сказал
Тарантьев. — Что ты меня мучишь? Ну, говори.
— Слушай же: ведь Илья Ильич трусоват, никаких порядков не знает: тогда от
контракта голову потерял, доверенность прислали, так не знал, за что приняться, не помнит
даже, сколько оброку получает, сам говорит: "Ничего не знаю"…
— Ну? — нетерпеливо спросил Тарантьев.
— Ну, вот он к сестре-то больно часто повадился ходить. Намедни часу до первого
засиделся, столкнулся со мной в прихожей и будто не видал. Так вот, поглядим еще, что
будет, да и того… Ты стороной и поговори с ним, что бесчестье в доме заводить нехорошо,
что она вдова: скажи, что уж об этом узнали, что теперь ей не выйти замуж, что жених
присватывался, богатый купец, а теперь прослышал, дескать, что он по вечерам сидит у нее,
не хочет.
— Ну что ж, он перепугается, повалится на постель, да и будет ворочаться, как боров,
да вздыхать — вот и все, — сказал Тарантьев. — Какая же выгода? Где магарыч?
— Экой какой! А ты скажи, что пожаловаться хочу, что будто подглядели за ним, что
свидетели есть…