Page 223 - Обломов

— Ну, коли перепугается очень, ты скажи, что можно помириться, пожертвовать
маленький капитал.
— Где у него деньги-то? — спросил Тарантьев. — Он обещать-то обещает со страху
хоть десять тысяч…
— Ты мне только мигни тогда, а я уж заемное письмецо заготовлю… на имя сестры:
"занял я, дескать, Обломов, у такой-то вдовы десять тысяч, сроком и т. д.".
— Что ж толку-то, кум? Я не пойму: деньги достанутся сестре и ее детям. Где же
магарыч?
— А сестра мне даст заемное письмо на таковую же сумму, я дам ей подписать.
— Если она не подпишет? упрется?
— Сестра-то!
И Иван Матвеевич залился тоненьким смехом.
— Подпишет, кум, подпишет, свой смертный приговор подпишет и не спросит что,
только усмехнется, "Агафья Пшеницына" подмахнет в сторону, криво и не узнает никогда,
что подписала. Видишь ли: мы с тобой будем в стороне: сестра будет иметь претензию на
коллежского секретаря Обломова, а я на коллежской секретарше Пшеницыной. Пусть немец
горячится — законное дело! — говорил он, подняв трепещущие руки вверх. — Выпьем, кум!
— Законное дело! — в восторге сказал Тарантьев. — Выпьем.
— А как удачно пройдет, можно годика через два повторить, законное дело!
— Законное дело! — одобрительно кивнув, провозгласил Тарантьев. — Повторим и
мы!
— Повторим!
И они выпили.
— Вот как бы твой земляк-то не уперся да не написал предварительно к немцу, —
опасливо заметил Мухояров, — тогда, брат, плохо! Дела никакого затеять нельзя, она вдова,
не девица!
— Напишет! Как не напишет! Года через два напишет, — сказал Тарантьев. — А
упираться станет — обругаю…
— Нет, нет, боже сохрани! Все испортишь, кум: скажет, что принудили… пожалуй,
упомянет про побои, уголовное дело. Нет, это не годится! А вот что можно: предварительно
закусить с ним и выпить, он смородиновку-то любит. Как в голове зашумит, ты и мигни мне:
я и войду с письмецом-то. Он и не посмотрит сумму, подпишет, как тогда контракт, а после
поди, как у маклера будет засвидетельствовано, допрашивайся! Совестно будет этакому
барину сознаваться, что подписал в нетрезвом виде, законное дело!
— Законное дело! — повторил Тарантьев.
— Пусть тогда Обломовка достается наследникам.
— Пусть достается! Выпьем, кум.
— За здоровье олухов! — сказал Иван Матвеевич.
Они выпили.

IV

Надо теперь перенестись несколько назад, до приезда Штольца на именины к
Обломову, и в другое место, далеко от Выборгской стороны. Там встретятся знакомые
читателю лица, о которых Штольц не все сообщил Обломову, что знал, по каким-нибудь
особенным соображениям или, может быть, потому, что Обломов не все о них расспрашивал,
тоже, вероятно, по особенным соображениям.
Однажды в Париже Штольц шел по бульвару и рассеянно перебегал глазами по
прохожим, по вывескам магазинов, не останавливая глаз ни на чем. Он долго не получал
писем из России — ни из Киева, ни из Одессы, ни из Петербурга. Ему было скучно, и он
отнес еще три письма на почту и возвращался домой.