Page 250 - Обломов

чтоб не обругать его хорошенько за кума. Он не взял одного в расчет: что Обломов, в
обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений и что апатия и снисхождение к
грубости и наглости заменились отвращением. Это бы уж обнаружилось давно и даже
проявилось отчасти, когда Обломов жил еще на даче, но с тех пор Тарантьев посещал его
реже и притом бывал при других, и столкновений между ними не было.
— Здорово, земляк! — злобно сказал Тарантьев, не протягивая руки.
— Здравствуй! — холодно отвечал Обломов, глядя в окно.
— Что, проводил своего благодетеля?
— Проводил. Что же?
— Хорош благодетель! — ядовито продолжал Тарантьев.
— А что, тебе не нравится?
— Да я бы его повесил! — с ненавистью прохрипел Тарантьев.
— Вот как!
— И тебя бы на одну осину!
— За что так?
— Делай честно дела: если должен, так плати, не увертывайся. Что ты теперь наделал?
— Послушай, Михей Андреич, уволь меня от своих сказок, долго я, по лености, по
беспечности, слушал тебя: я думал, что у тебя есть хоть капля совести, а ее нет. Ты с
пройдохой хотел обмануть меня: кто из вас хуже — не знаю, только оба вы гадки мне. Друг
выручил меня из этого глупого дела…
— Хорош друг! — говорил Тарантьев. — Я слышал, он и невесту у тебя поддел,
благодетель, нечего сказать! Ну, брат, дурак ты, земляк…
— Пожалуйста, оставь эти нежности! — остановил его Обломов.
— Нет, не оставлю! Ты меня не хотел знать, ты неблагодарный! Я пристроил тебя
здесь, нашел женщину-клад. Покой, удобство всякое — все доставил тебе,
облагодетельствовал кругом, а ты и рыло отворотил. Благодетеля нашел: немца! На аренду
имение взял, вот погоди: он тебя облупит, еще акций надает. Уж пустит по миру, помяни мое
слово! Дурак, говорю тебе, да мало дурак — еще и скот вдобавок, неблагодарный!
— Тарантьев! — грозно крикнул Обломов.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал
Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные служили
тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без
места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину
состояния, давай вексель на его имя: ты теперь не пьян, в своем уме, давай, говорю тебе, я
без того не выйду…
— Что вы, Михей Андреич, кричите так? — сказали хозяйка и Анисья, выглянув из-за
дверей. — Двое прохожих остановились, слушают, что за крик…
— Буду кричать, — вопил Тарантьев, — пусть срамится этот олух! Пусть обдует тебя
этот мошенник немец, благо он теперь стакнулся с твоей любовницей…
В комнате раздалась громкая оплеуха. Пораженный Обломовым в щеку, Тарантьев
мгновенно смолк, опустился на стул и в изумлении ворочал вокруг одуревшими глазами.
— Что это? Что это — а? Что это! — бледный, задыхаясь, говорил он, держась за
щеку. — Бесчестье? Ты заплатишь мне за это! Сейчас просьбу генерал-губернатору: вы
видели?
— Мы ничего не видали! — сказали обе женщины в один голос.
— А! Здесь заговор, здесь разбойничий притон! Шайка мошенников! Грабят,
убивают…
— Вон, мерзавец! — закричал Обломов, бледный, трясясь от ярости. — Сию минуту,
чтоб нога твоя здесь не была, или я убью тебя, как собаку!
Он искал глазами палки.
— Батюшки! Разбой! Помогите! — кричал Тарантьев.
— Захар! Выбрось вон этого негодяя, и чтоб он не смел глаз казать сюда! — закричал