Page 252 - Обломов

свой, каждый шаг в жизни, в том числе и супружество.
Как таблица на каменной скрижали, была начертана открыто всем и каждому жизнь
старого Штольца, и под ней больше подразумевать было нечего. Но мать, своими песнями и
нежным шепотом, потом княжеский разнохарактерный дом, далее университет, книги и свет
— все это отводило Андрея от прямой, начертанной отцом колеи, русская жизнь рисовала
свои невидимые узоры и из бесцветной таблицы делала яркую, широкую картину.
Андрей не налагал педантических оков на чувства и даже давал законную свободу,
стараясь только не терять "почвы из-под ног", задумчивым мечтам, хотя, отрезвляясь от них,
по немецкой своей натуре или по чему-нибудь другому, не мог удержаться от вывода и
выносил какую-нибудь жизненную заметку.
Он был бодр телом, потому что был бодр умом. Он был резв, шаловлив в отрочестве, а
когда не шалил, то занимался, под надзором отца, делом. Некогда было ему расплываться в
мечтах. Не растлелось у него воображение, не испортилось сердце: чистоту и девственность
того и другого зорко берегла мать.
Юношей он инстинктивно берег свежесть сил своих, потом стал рано уже открывать,
что эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует ту мужественность, в которой
должна быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед жизнью, какова бы она ни была,
смотреть на нее не как на тяжкое иго, крест, а только как на долг и достойно вынести битву с
ней.
Много мыслительной заботы посвятил он и сердцу и его мудреным законам. Наблюдая
сознательно и бессознательно отражение красоты на воображение, потом переход
впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя вокруг себя, подвигаясь в жизнь,
он выработал себе убеждение, что любовь, с силою Архимедова рычага, движет миром, что в
ней лежит столько всеобщей, неопровержимой истины и блага, сколько лжи и безобразия в
ее непонимании и злоупотреблении. Где же благо? Где зло? Где граница между ними?
При вопросе: где ложь? — в воображении его потянулись пестрые маски настоящего и
минувшего времени. Он с улыбкой, то краснея, то нахмурившись, глядел на бесконечную
вереницу героев и героинь любви: на дон-кихотов в стальных перчатках, на дам их мыслей, с
пятидесятилетнею взаимною верностью в разлуке, на пастушков с румяными лицами и
простодушными глазами навыкате и на их Хлой с барашками.
Являлись перед ним напудренные маркизы, в кружевах, с мерцающими умом глазами и
с развратной улыбкой, потом застрелившиеся, повесившиеся и удавившиеся Вертеры, далее
увядшие девы, с вечными слезами любви, с монастырем, и усатые лица недавних героев, с
буйным огнем в глазах, наивные и сознательные донжуаны, и умники, трепещущие
подозрения в любви и втайне обожающие своих ключниц… все, все!
При вопросе: где же истина? — он искал и вдалеке и вблизи, в воображении и глазами
примеров простого, честного, но глубокого и неразрывного сближения с женщиной и не
находил, если, казалось, и находил, то это только казалось, потом приходилось
разочаровываться, и он грустно задумывался и даже отчаивался.
"Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца,
которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь
оспаривать умников, может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те
топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти
в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь".
Глядел он на браки, на мужей и в их отношениях к женам всегда видел сфинкса с его
загадкой, все будто что-то непонятное, недосказанное, а между тем эти мужья не
задумываются над мудреными вопросами, идут по брачной дороге таким ровным,
сознательным шагом, как будто нечего им решать и искать.
"Не правы ли они? Может быть, в самом деле больше ничего не нужно", — с
недоверчивостью к себе думал он, глядя, как одни быстро проходят любовь как азбуку
супружества или как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и — скорей
за дело!