Page 245 - Обломов

чулка нет — и все сама. А кофе как варит! Вот я угощу тебя после обеда.
Штольц слушал молча, с озабоченным лицом.
— Теперь брат ее съехал, жениться вздумал, так хозяйство, знаешь, уж не такое
большое, как прежде. А бывало так у ней все и кипит в руках! С утра до вечера так и летает:
и на рынок и в Гостиный двор… Знаешь, я тебе скажу, — плохо владея языком, заключил
Обломов, — дай мне тысячи две-три, так я бы тебя не стал потчевать языком да бараниной,
целого бы осетра подал, форелей, филе первого сорта. А Агафья Матвеевна без повара чудес
бы наделала — да!
Он выпил еще рюмку водки.
— Да выпей, Андрей, право выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой не
сделает! — говорил он нетвердо. — Она споет Casta diva, а водки сделать не умеет так! И
пирога такого с цыплятами и грибами не сделает! Так пекли только бывало в Обломовке да
вот здесь! И что еще хорошо, так это то, что не повар, тот бог знает какими руками
заправляет пирог, а Агафья Матвеевна — сама опрятность!
Штольц слушал внимательно, навострив уши.
— А руки-то у нее были белые, — продолжал значительно отуманенный вином
Обломов, — поцеловать не грех! Теперь стали жестки, потому что все сама! Сама крахмалит
мне рубашки! — с чувством, почти со слезами произнес Обломов. — Ей-богу, так, я сам
видел. За другим жена так не смотрит — ей-богу! Славная баба Агафья Матвеевна! Эх,
Андрей! Переезжай-ко сюда с Ольгой Сергеевной, найми здесь дачу: то-то бы зажили! В
роще чай бы стали пить, в ильинскую пятницу на Пороховые бы Заводы пошли, за нами бы
телега с припасами да с самоваром ехала. Там, на траве, на ковре легли бы! Агафья
Матвеевна выучила бы и Ольгу Сергевну хозяйничать, право выучила бы. Теперь вот только
плохо пошло: брат переехал, а если б нам дали три— четыре тысячи, я бы тебе таких индеек
наставил тут…
— Ты получаешь пять от меня! — сказал вдруг Штольц. — Куда ж ты их деваешь?
— А долг? — вдруг вырвалось у Обломова.
Штольц вскочил с места.
— Долг? — повторил он. — Какой долг?
И он, как грозный учитель, глядел на прячущегося ребенка.
Обломов вдруг замолчал. Штольц пересел к нему на диван.
— Кому ты должен? — спросил он.
Обломов немного отрезвился и опомнился.
— Никому, я соврал, — сказал он.
— Нет, ты вот теперь лжешь, да неискусно. Что у тебя? Что с тобой, Илья? А! Так вот
что значит баранина, кислое вино! У тебя денег нет! Куда ж ты деваешь?
— Я точно должен… немного, хозяйке за припасы… — говорил Обломов.
— За баранину и за язык! Илья, говори, что у тебя делается? Что это за история: брат
переехал, хозяйство пошло плохо… Тут что-то неловко. Сколько ты должен?
— Десять тысяч, по заемному письму… — прошептал Обломов.
Штольц вскочил и опять сел.
— Десять тысяч? Хозяйке? За припасы? — повторил он с ужасом.
— Да, много забирали, я жил очень широко… Помнишь, ананасы да персики… вот я
задолжал… — бормотал Обломов. — Да что об этом?
Штольц не отвечал ему. Он соображал: "Брат переехал, хозяйство пошло плохо — и
точно оно так: все смотрит голо, бедно, грязно! Что ж хозяйка за женщина? Обломов хвалит
ее! она смотрит за ним, он говорит о ней с жаром…"
Вдруг Штольц изменился в лице, поймав истину. На него пахнуло холодом.
— Илья! — спросил он. — Эта женщина… что она тебе?.. — Но Обломов положил
голову на стол и задремал.
"Она его грабит, тащит с него все… это вседневная история, а я до сих пор не
догадался!" — думал он.