Page 257 - Обломов

бархатную мягкость, глядели как-то сухо и горячо, когда на лице лежало тяжелое облако, и
она, несмотря на все старания, не могла принудить себя улыбнуться, говорить, равнодушно
слушала самые горячие новости политического мира, самые любопытные объяснения нового
шага в науке, нового творчества в искусстве.
Между тем ей не хотелось плакать, не было внезапного трепета, как в то время, когда
играли нервы, пробуждались и высказывались ее девические силы. Нет, это не то!
— Что же это? — с отчаянием спрашивала она, когда вдруг становилась скучна,
равнодушна ко всему, в прекрасный задумчивый вечер или за колыбелью, даже среди ласк и
речей мужа…
Она вдруг как будто окаменеет и смолкнет, потом с притворной живостью суетится,
чтоб скрыть свой странный недуг, или сошлется на мигрень и ляжет спать.
Но нелегко ей было укрыться от зоркого взгляда Штольца: она знала это и внутренне с
такою же тревогой готовилась к разговору, когда он настанет, как некогда готовилась к
исповеди прошедшего. Разговор настал.
Они однажды вечером гуляли по тополевой аллее. Она почти повисла у него на плече и
глубоко молчала. Она мучилась своим неведомым припадком, и, о чем он ни заговаривал,
она отвечала коротко.
— Нянька говорит, что Оленька кашляла ночью. Не послать ли завтра за доктором? —
спросил он.
— Я напоила ее теплым и завтра не пущу гулять, а там посмотрим! — отвечала она
монотонно.
Они прошли до конца аллеи молча.
— Что ж ты не отвечала на письмо своей приятельницы, Сонечки? — спросил он. — А
я все ждал, чуть не опоздал на почту. Это уж третье письмо ее без ответа.
— Да, мне хочется скорей забыть ее… — сказала она и замолчала.
— Я кланялся от тебя Бичурину, — заговорил Андрей опять, — ведь он влюблен в тебя,
так авось утешится хоть этим немного, что пшеница его не поспеет на место в срок.
Она сухо улыбнулась.
— Да, ты сказывал, — равнодушно отозвалась она.
— Что ты, спать хочешь? — спросил он.
У ней стукнуло сердце, и не в первый раз, лишь только начинались вопросы, близкие к
делу.
— Нет еще, — с искусственной бодростью сказала она, — а что?
— Нездорова? — спросил он опять.
— Нет. Что тебе так кажется?
— Ну, так скучаешь!
Она крепко сжала ему обеими руками плечо.
— Нет, нет! — отнекивалась она фальшиво-развязным голосом, в котором, однако,
звучала как будто в самом деле скука.
Он вывел ее из аллеи и оборотил лицом к лунному свету.
— Погляди на меня! — сказал он и пристально смотрел ей в глаза.
— Можно подумать, что ты… несчастлива! Такие странные у тебя глаза сегодня, да и
не сегодня только… Что с тобой, Ольга?
Он повел ее за талию опять в аллею.
— Знаешь что: я… проголодалась! — сказала она, стараясь засмеяться.
— Не лги, не лги! Я этого не люблю! — с притворной строгостью прибавил он.
— Несчастлива! — с упреком повторила она, остановив его в аллее. — Да, несчастлива
тем разве… что уж слишком счастлива! — досказала она с такой нежной, мягкой нотой в
голосе, что он поцеловал ее.
Она стала смелее. Предположение, хотя легкое, шуточное, что она может быть
несчастлива, неожиданно вызвало ее на откровенность.
— Не скучно мне и не может быть скучно: ты это знаешь и сам, конечно, не веришь