Page 346 - Поднятая целина

попросила: — Поцелуй меня, мой председатель, в первый и в последний раз, и давай
расходиться, а то уже заря занимается. Нехорошо будет, ежели увидят нас вместе, стыдно.
Она потянулась губами, по-детски привстав на носки и запрокинув голову. Но Давыдов
с холодком, как ребенка, поцеловал ее в лоб, твердо сказал:
— Не горюй, Варюха, все утрясется! Провожать тебя Дальше не пойду, не надо, факт, а
завтра увидимся. Загадала ты мне загадку… Но к утру я ее одолею, факт, что отгадаю! А ты
утром матери скажи: пусть вечером она из дома не отлучается, я зайду к вам на закате
солнца, будет разговор, и ты будь дома. До свидания, моя ланюшка! Не обижайся, что ухожу
вот так… Надо же мне как-то подумать и о твоей судьбе и о моей тоже? Правильно я
говорю?
Ответа он не стал дожидаться. Молча повернулся и молча пошел домой обычным
своим размеренным и неспешным шагом.
Так они и расстались бы — не свои и не чужие. Но Варя чуть слышно окликнула его.
Давыдов нехотя остановился, спросил вполголоса:
— Что тебе?
Он смотрел на быстро приближавшуюся девушку не без некоторой внутренней
тревоги: «Какое еще новое решение сумела она принять за эти считанные минуты
расставанья? Горе ее на все может толкнуть, факт».
Варя стремительно подошла и с ходу прижалась к Давыдову, дыша ему в лицо,
горячечно зашептала:
— Миленький ты мой, не приходи ты к нам, не говори ни о чем с матерью! Хочешь, я
буду жить с тобой, ну… ну, как Лушка? Поживем год, а потом бросай меня! Я выйду замуж
за Ваньку. Он меня всякую возьмет, и после тебя возьмет! Он позавчера так и сказал: «Ты
мне любая будешь мила!» Хочешь?
Уже не рассуждая, Давыдов грубо оттолкнул Варю, презрительно сказал:
— Дура! Девчонка! Шалава! Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты взбесилась, факт!
Одумайся и ступай домой, проспись. Слышишь? А вечером я приду, и ты не вздумай от меня
прятаться? Я тебя везде найду!
Если бы Варя оскорбление, молча ушла — на том бы они и расстались, но она
потерянным голосом тихо спросила:
— А что же мне делать, Семен, миленький мой?
И у Давыдова еще раз за встречу дрогнуло сердце — уже не от жалости. Он обнял
Варю, несколько раз провел ладонью по ее склоненной голове, попросил:
— Ты меня прости, я погорячился… Но и ты хороша! Тоже мне, жертву придумала…
Пойди, на самом деле, милая Варюха, поспи малость, а вечером увидимся, ладно?
— Ладно, — покорно ответила Варя. И испуганно отстранилась от Давыдова: —
Господи! Да ведь уж вовсе рассвело! Пропала я…
Рассвет подкрался незаметно, и теперь уже и Давыдов, будто проснувшись, увидел
отчетливо обрисованные контуры домов, сараев, крыш, слитые воедино темно-синие купы
деревьев в примолкших садах, а на востоке — еле намечавшуюся, мутно-багряную полоску
зари.

А ведь неспроста — Давыдов в разговоре с Варей случайно обмолвился, что счастье его
«осталось за кормой». Да и было ли оно, это счастье, в его суматошной жизни? Вернее всего,
что нет.
До позднего утра он сидел дома возле открытого окошка, курил одну папиросу за
другой, перебирал в памяти свои былые любовные увлечения, и вот на поверку оказалось,
что ничего-то и не было в его жизни такого, о чем можно было бы вспомнить теперь с
благодарностью, или грустью, или даже, на худой конец, с угрызениями совести… Были
короткие связи со случайными женщинами, никого и ни к чему не обязывающие, только и
всего. Легко сходились и без труда, без переживаний и жалких слов расходились, а через