Page 343 - Поднятая целина

другого выхода!

24

С собрания расходились далеко за полночь. По всем улицам и переулкам медленно шли
люди, оживленно переговаривались; в каждом дворе скрипели калитки, резко в ночной
тишине звякали дверные щеколды; изредка то здесь, то там звучал смех, и — непривычные к
такому многолюдству и гомону в ночное время — по всему Гремячему Логу подняли
неистовый брех проснувшиеся хуторские собаки.
Одним из последних вышел из школы Давыдов. После ядовитой, густой духоты,
заполнившей все помещение школы, воздух на улице показался ему холодным, пьянящим
свежестью. Даже как будто запах браги уловил в легком ветерке жадно дышавший Давыдов.
Впереди него шли двое. Услышав их голоса, он невольно улыбнулся.
Дед Щукарь горячо говорил:
— …А я сдуру и поверил ему, чертову треплу, что Кондрат всурьез собирается казнить
меня за мою критику и самокритику, и испужался страшно, подумал про себя: «Да ить это
шутка делов — топор в руках у Кондрата! Парень он вроде и смирный, а там черт его
знает… раз махнет топором вгорячах и расколет голову напополам, как арбуз!» И как я мог
дать веры этому чертову Агафошке?! Ить он шагу не сделает, чтобы мне в чем-нибудь не
напакостить! Ить у него же всею жизню язык трепется, как худая варежка на колу. Это он,
проклятый сын, и козла Трофима выучил на меня кидаться и поддевать рогами куда попало,
не считаясь, что я грызной человек. Уж это я до тонкостев знаю! Сам видал, как он его этой
зверской науке выучивал, только я тогда вовсе не думал, что он его супротив меня
наставляет и научает жизню мне укорачивать.
— А ты не верь ему! Ни в чем, как есть, не верь и всегда бери его под всевозможное
сомнение! Агафон до смерти любит всякие штучки выкидывать, он надо всеми подшучивает,
такой уж у него характер, — хрипловатым баском успокаивающе отзывался Нагульнов.
Они вместе вошли в калитку нагульновского двора, продолжая разговор, начатый,
очевидно, еще в школе. Давыдов хотел было последовать за ними, но раздумал.
Свернул в ближайший переулок и, пройдя немного, усидел прислонившуюся к плетню
Варю Харламову. Она шагнула ему навстречу.
Поздний ущербный месяц светил скупо, но Давыдов отчетливо разглядел на губах
девушки смущенную и невеселую улыбку.
— А я вас дожидаюсь… Я знаю, что вы этим переулком всегда домой ходите. Давно я
вас не видала, товарищ Давыдов…
— Давно не встречались мы с тобой, Варюха-горюха! — обрадованно проговорил
Давыдов. — Ты за это время стала совсем взрослой и красивой, факт! Где же это ты
пропадала?
— То на прополке, то на покосе, и тю домашности тоже дела… А вы ни разу и не
проведали меня, небось и не вспомнили ни разу…
— Моя такая обидчивая! Не упрекай, все — некогда, все — дела. По неделе не бреемся,
едим раз в сутки, вот как нас прикрутило перед уборкой. Ну, чего ты меня ждала? Дело какое
есть? Не пойму: какая-то ты грустная, что ли? Или я ошибаюсь?
Давыдов легонько сжал тугую и полную руку девушки повыше локтя, сочувственно
заглянул ей в глаза:
— Уж не горе ли какое у тебя? Рассказывай!
— Вы домой идете?
— А куда же мне еще в такой поздний час?
— Мало ли куда, вам двери везде открытые… Ежели домой, то нам по дороге. Может,
проводите меня до нашей калитки?
— О чем речь! Чудачка ты, право! Ну, когда это матросы, даже бывшие, отказывались
провожать хорошеньких девушек? — с шутливым наигрышем воскликнул Давыдов, взяв