Page 344 - Поднятая целина

девушку под руку. — Пошли в ногу! Ать, два! Ать, два! Ну, так что у тебя за горе-беда?
Выкладывай все начистоту. Председатель должен все знать, факт! Все до подноготной!
И вдруг Давыдов ощутил, как под его пальцами задрожала рука Вари, шаг ее стал
неуверенным, как бы спотыкающимся, и сейчас же послышался короткий всхлип.
— Да ты на самом деле раскисла, Варюха! Что с тобой? — отбросив шутливый тон,
обеспокоенно и тихо спросил Давыдов. Он остановился снова, пытаясь заглянуть ей в глаза.
Мокрым от слез лицом Варя ткнулась в его широкую грудь. Давыдов стоял не
шевелясь, то хмурясь, то удивленно подымая выгоревшие брови. Сквозь сдавленные
рыдания еле расслышал:
— Меня сватают… За Ваньку Обнизова… Маманя день и ночь меня пилит: «Выходи за
него! Они живут справно!» — и вдруг все горькое горе, что копилось на сердце у девушки,
как видно, не один день, вырвалось в страдальческом вскрике: — Да господи, что же мне
делать?!
На короткий миг рука ее легла на плечо Давыдова и тотчас же соскользнула,
обессиленно повисла.
Вот уж чего никак не ожидал Давыдов и никогда не думал о том, что такая встреча
может повергнуть его в полное смятение! Растерянный, онемевший от неожиданности,
чувствуя острую боль на сердце, он молча сжал Варины руки и, слегка отшатнувшись,
смотрел на ее склоненное заплаканное лицо, не зная, что сказать. И только в этот момент до
него наконец дошло, что он, таясь от самого себя, пожалуй, давно любит эту девушку —
какой-то новой для него, бывалого человека, чистой и непонятной любовью, и что сейчас вот
уже в упор подошли к нему две печальные подруги и спутницы почти каждой настоящей
любви — разлука и утрата…
Овладев собой, он спросил чуточку охрипшим голосом:
— А ты? Что же ты, моя ланюшка?
— Не хочу я идти за него! Пойми, не хочу!
Варя подняла на Давыдова всклень налитые слезами глаза. Распухшие губы ее
трогательно и жалко задрожали. И словно бы в ответ отозвалось, дрогнуло сердце Давыдова.
Во рту у него пересохло. Он с трудом проглотил колючую слюну, сказал:
— Ну, и не выходи за него, факт! Силой никто тебя замуж не выдаст.
— Да пойми же ты, что у матери нас шестеро, остальные все меньше меня, мать хворая,
а одна я такую ораву не прокормлю, хоть задушусь на работе! Как же ты этого не поймешь,
родненький мой?
— А замуж выйдешь — тогда как? Муж-то будет помогать?
— Он с себя последнее сымет, лишь бы нашим помочь! Он рук не будет покладать на
работе! Знаешь, как он меня любит? Он дюже меня любит! Только не нужны мне ни помочь
его, ни любовь! Не люблю я его ни капельки! Противный он мне до смерти! Он меня за руки
возьмет потными руками, а мне тошно становится. Я скорее… Эх, да что там говорить! Был
бы отец живой, я и не задумывалась бы ни о чем, я бы теперь, может, уже школу второй
ступени кончала…
Давыдов все еще пристально глядел на заплаканное, бледное в лунном свете лицо
девушки. Горестные складки лежали по углам ее припухших губ, глаза были опущены, и
сине темнели веки. Она тоже молчала, комкая в руках платочек.
— А что, если помогать вашей семье? — после короткого раздумья неуверенно спросил
Давыдов.
Но не успел он закончить фразы, как уже не слезами, а гневом блеснули будто сразу
высохшие глаза Варюхи. Раздувая ноздри, она по-мужски грубо воскликнула низким,
рвущимся голосом:
— Иди ты к черту со своей помощью! Понял?!
И опять наступило короткое молчание. Потом Давыдов, немного ошалевший от
неожиданности, спросил:
— Это почему же так?