Page 350 - Поднятая целина

Выйдя на пыльную, нагретую солнцем улицу, Давыдов подумал: «А ведь неспроста он
такой не похожий на себя, на прежнего! Ведь он же очень болеет! И эта желтизна, и щеки
ввалились, как у покойника, и мутные глаза… Может быть, он потому так и разговаривал со
мной?..»
Давыдов уже подходил к коню, когда Нестеренко, высунувшись из окна, негромко
окликнул его:
— Вернись на минутку, Семен!
Давыдов неохотно поднялся по ступенькам райкомовского крыльца.
Нестеренко, еще более сгорбившись и как-то поникнув всем телом, посмотрел на
Давыдова, проговорил:
— Может быть, я с тобой говорил излишне грубовато, но ты меня извини, брат, у меня
большое горе: к малярии, черт его знает где, подцепил еще туберкулез, и сейчас он во мне
бушует вовсю, в самой что ни на есть открытой форме. Каверны на обоих легких. Завтра еду
в санаторий, окружком посылает. И не хотелось бы перед уборкой отлучаться из района, но
ничего не поделаешь, не от сладкой жизни приходится ехать. Но к твоей свадьбе постараюсь
вернуться. Поплакал я тебе в жилетку?.. Да нет, просто захотелось поделиться с другом
горем, какое на меня свалилось — и так неожиданно…
Давыдов обошел вокруг стола, молча и крепко обнял Нестеренко, поцеловал его в
горячую и влажную щеку и только тогда сказал:
— Езжай, дорогой, лечись! От этого одни молодые умирают, а нас с тобой никакая
хворость не возьмет!
— Спасибо, — чуть слышно проговорил Нестеренко.
Широко шагая, Давыдов вышел на улицу, сел на коня, впервые с места огрел его
плетью — и шибко поскакал по станичной улице, яростно бормоча сквозь стиснутые зубы:
— Все спал бы ты, лопоухий черт!..

Вернувшись после обеда в хутор, Давыдов прямиком проехал ко двору Харламовых,
спешился у калитки, в меру неторопливо вошел во двор. Его, очевидно, увидели из дома,
когда он подходил к крыльцу, широко расставляя ноги, морщась оттого, что потерся, сделав
с непривычки чрезмерно большой пробег верхом, — на пороге хаты его встретила уже
по-иному, приветливая, будто за полдня и приобвыкшая к нему будущая теща:
— Да милый ты мой сынок, небось, подбился? И как ты так скоро вернулся! А ведь
путь-то в станицу да обратно — не близкий! — с притворным сочувствием приговаривала
она, глядя, как неуверенно, раскорякой, идет к порогу Давыдов, и в душе, наверное,
беззлобно посмеиваясь над тем, что нареченный зять ее молодецки помахивает плетью, а сам
еле-еле переставляет ноги… Уж кому-кому, а ей, старой казачке, полагалось знать, как ездят
верхом «русские» конники…
В душе проклиная этакое сочувствие, Давыдов грубовато сказал:
— Да ты не рассыпайся, мамаша! А Варвара где?
— Пошла портнишку какую-нибудь искать. Кое-что из старья ведь ей надо себе
приготовить? Ну, парень, и невесту ты себе сыскал! На ней же, окромя старенькой юбчонки,
хоть разорвись, ничего не сыщешь! Где твои глазыньки были?
— А я у тебя нынче утром не юбку сватал, а дочь, — облизывая запекшиеся от жары
губы, сказал Давыдов. — У тебя вода холодная есть напиться? А юбки — дело наживное, с
юбками подождем. Когда она придет, Варвара?
— А Христос ее знает. Проходи в хату! Ну, как, договорился со своим начальством,
чтоб Варьку в науку определять?
— А как же иначе? Завтра поедем в округ, собирай доченьку в дальнюю дорогу. Ну,
что? Сейчас глаза на мокрое место поставишь? Опоздала!
Мать и на самом деле заплакала — горько, неутешно, но вскоре, справившись со своей
слабостью, вытерла глаза не очень чистой завеской, с досадой проговорила, изредка