Page 361 - Поднятая целина

по-вашему, дюже хорошая. Нет, товарищи покупатели, не продам!
Коренастый, с портфелем, разочарованно вздохнул:
— Ну что ж, хозяину виднее… Извиняйте нас, поищем товару в другом месте, — и,
еще раз неловко коснувшись рукой козырька помятой кепки, пошел со двора.
Следом за ним поплелся и дюжий, очень широкоплечий гуртовщик, поигрывая кнутом,
рассеянным взглядом обводя двор, жилые постройки, окна дома, наглухо закрытую дверцу
чердака…
И тут хозяйское сердце Якова Лукича не выдержало. Допустив гостей до калитки, он
окликнул коренастого:
— Погоди трошки, эй ты, товарищ заготовитель! Вы сколько платите за килограмму
живого веса?
— Как сойдемся. Но я уже тебе сказал, что за ценой не стоим и сами располагаем
своими деньгами. Они у нас считанные, но не меренные, — хвастливо похлопывая пухлой
рукой по пухлому портфелю, сказал коренастый, выжидающе стоя возле калитки.
Яков Лукич решительно зашагал с крыльца.
— Пойдемте глядеть телушку, пока не прогнали ее в табун, но поимейте в виду, что
дешево я вам ее не отдам — только из уважения, потому что ребята вы, видать,
сходственные, да и не дюже скуповатенькие. А мне скупых купцов на моем базу и на дух не
нужно!
Оба покупателя осматривали и ощупывали телку дотошно, придирчиво, потом
коренастый стал нудно торговаться, а тот, который был с кнутом, скучливо посвистывая,
пошел по забазьям и базу, заглядывая и в курятник, и в пустую конюшню, и всюду, куда ему
и не надо было бы заглядывать… И тут Якова Лукича как бы осенило: «Ох, не те
покупатели!»
Сразу сбавив цену на целых семьдесят пять рублей, он сказал:
— Ладно, отдаю себе в убыток, только для товарищей шахтеров, но вы меня извиняйте,
мне надо идти в правление, некогда мне с вами проводить время. Телушку зараз поведете?
Тогда деньги на кон!
У входа в сарай коренастый, слюнявя пальцы, долго отсчитывал кредитки, накинул
сверх условленной цены еще пятнадцать рублей, пожав руку заскучавшему Якову Лукичу,
подмигнул:
— Может, на нашей сделке разопьем бутылочку, Яков Лукич? Наше заготовительное
дело требует магарыч при себе иметь, — и, не торопясь, достал из кармана неярко
блеснувшую при свете раннего солнца бутылку белоголовки.
С деланной веселостью Яков Лукич ответил:
— Вечерком, дорогие сваты, вечерком! Вечером радый буду и поприветить вас и
выпить с вами. Такая веселуха в бутылке, какую ты показываешь, найдется и у хозяина в
доме, пока мы ишо не дюже обедняли, а зараз извиняйте: с утра мне здоровье не дозволяет
водку пить, да и дело не указывает, мне на колхозную службу надо направляться.
Наведайтесь после захода солнца, вот тогда и пропьем мою телочку.
— Ты хоть бы в дом пригласил, угостил сватов молоком от телочкиной мамаши, —
сияя добродушнейшей улыбкой и ямочками на круглых щеках, сказал коренастый и
просительно положил руку на локоть Якова Лукича.
Но непреклонный Яков Лукич уже был собран в единый комок воли и предельного
напряжения, а потому и ответил, усмехаясь несколько пренебрежительно:
— У нас, у казаков, господа хорошие, в гости ходят не тогда, когда кому-то погостевать
захочется, а тогда, когда хозяева зовут и приглашают. У вас, может быть, по-другому? Но уж
тут давайте по нашему обычаю, по-хуторскому: уговорились повидаться вечером? Стало
быть, с утра и речей больше терять нечего. Прощевайте!
Повернувшись спиной к покупателям, даже не взглянув на телку, которую неспешно
взналыгивал дюжий гуртовщик, Яков Лукич шел до крыльца с ленивой развальцей. Кряхтя и
притворно охая, держась за поясницу левой рукой, он поднялся на верхнюю ступеньку и