Page 359 - Поднятая целина

Прогуливаясь возле школы, уловил поразивший мое обоняние божественный аромат и
махнул в палисадник к учителю Шпыню, там и ополовинил две клумбы, чтобы хоть
как-нибудь скрасить наше с вами гнусное существование. Обещаю и впредь снабжать вас
свежими цветами.
— Нет уж, увольте!
— А вы еще не полностью утратили некоторые человеческие чувства, — тихо,
намекающе проговорил Лятьевский, глядя на Половцева в упор.
Тот промолчал, сделал вид, будто не слышит…
Каждый из них по-своему убивал время: Половцев часами просиживал за столом,
раскладывая пасьянсы, брезгливо касаясь толстыми пальцами замусоленных, толстых карт, а
Лятьевский чуть ли не в двадцатый раз, не вставая с койки, перечитывал единственную
имевшуюся у него книгу — «Камо грядеши?» Сенкевича, смаковал каждое слово.
Иногда Половцев, оставив карты, садился прямо на полу, по-калмыцки сложив ноги, и,
расстелив кусок брезента, разбирал, чистил и без того идеально чистый ручной пулемет,
протирал, смазывал теплым от жары ружейным маслом каждую деталь и снова не спеша
собирал пулемет, любуясь им, клоня лобастую голову то в одну, то в другую сторону. А
потом, вздохнув, заворачивал пулемет в этот же кусок брезента, бережно укладывал его под
койку, смазывал и снова заряжал диски и, уже сидя под столом, доставал из-под тюфяка
свою офицерскую шашку, пробовал на ногте большого пальца остроту клинка и сухим
бруском осторожно, всего лишь несколько раз проводил по тускло блистающей стали. «Как
бритва!» — удовлетворенно бормотал он.
В такие минуты Лятьевский, отложив книгу, щурил единственный глаз, саркастически
улыбался:
— Удивляет меня, без меры удивляет ваша дурацкая сентиментальность! Что вы
носитесь с вашей селедкой, как дурень с писаной торбой? Не забывайте, что сейчас
тридцатый год и век сабель, пик, бердышей и прочих железок давно уже миновал.
Артиллерия, любезнейший, решала все в прошлую войну, а не солдатики на лошадках или
без оных, она же будет решать исход и будущих сражений и войн. Как старый артиллерист
утверждаю это самым решительным образом!
Половцев, как всегда, смотрел исподлобья, цедил сквозь зубы:
— Вы думаете начинать восстание, сразу же опираясь на огонь гаубичных батарей —
или же на солдатиков с шашками? Дайте мне поначалу хоть одну трехдюймовую батарею, и
я с удовольствием оставлю шашку на попечение жены Островнова, а пока помолчите,
ясновельможный фразер! От ваших разговорчиков меня тошнит. Это вы польским барышням
рассказывайте о роли артиллерии в прошлой войне, а не мне. И вообще всегда вы пытаетесь
говорить со мной пренебрежительным тоном, а напрасно, представитель великой Польши.
Ваш тон и ваши разговорчики дурно пахнут. Впрочем, ведь это о вашей державе в двадцатых
годах говорили: «Еще Польска не сгинела, но дала уже душок»…
Лятьевский трагически восклицал:
— Боже мой, какое духовное убожество! Карты и сабля, сабля и карты… Вы за полгода
не прочли ни одного печатного слова. Как вы одичали! А ведь вы когда-то были учителем
средней школы…
— По нужде был учителем, милейший пан! По горькой нужде!
— Кажется, у вашего Чехова есть рассказик о казаках: на своем хуторе живет
невежественный и тупой казак-помещик, а два его взрослых оболтуса-сына только тем и
занимаются, что один подбрасывает в воздух домашних петушков, а другой стреляет по этим
петушкам из ружья. И так изо дня в день: без книг, без культурных потребностей, без тени
каких-либо духовных интересов… Иногда мне кажется, что вы — один из этих двух
сынков… Может, я ошибаюсь?
Не отвечая, Половцев дышал на мертвую сталь шашки, смотрел, как растекается и
медленно тает на ней синеватая тень, а затем подолом серой толстовки вытирал шашку и
осторожно, даже нежно, без пристука, опускал ее в потертые ножны.