Page 364 - Поднятая целина

я бежал из тюрьмы? — Лятьевский довольно усмехнулся, потер сухие, маленькие руки. —
Все едино меня бы расстреляли. Мне нечего было терять, и я пошел на отчаянный риск и
даже на некоторую подлость… Пока я морочил головы следователям и прикидывался
пешкой, они держали меня в строгой изоляции. Тогда я решился на последний шаг к
спасению: я выдал на допросе одного казачишку из станицы Кореновской. Он был в нашей
организации, и на нем кончалась цепочка: он мог выдать еще только трех своих станичников,
больше никого, ни единой души из наших он не знал. Я подумал: «Пусть расстреляют или
сошлют этих четырех идиотов, но я спасусь, а одна моя жизнь неизмеримо важнее для
организации, чем жизнь этого быдла, этих четырех животных». Должен сказать, что в
организации на Кубани я играл немаловажную роль. Можете судить о моем значении в деле
по тому, что я с двадцать второго года пять раз переходил границу и пять раз виделся в
Париже с Кутеповым. Я выдал этих четырех статистов в деле, но тем самым смягчил
следователя: он разрешил мне прогулки во внутреннем дворе вместе с остальными
заключенными. Мне нельзя было медлить. Вы понимаете? И вот вечером, прогуливаясь в
толпе кубанского хамья, обреченного на гибель, во время первого же круга по двору я
увидел, что из двора на сеновал ведет приставная лестница — ее, очевидно, недавно
поставили. Было время сенокоса, и гепеушники днем возили сено для своих лошадей.
Прошелся я еще раз по кругу, руки, как полагается, назад, а дефилируя в третий раз, я
спокойно подошел к лестнице и, не глядя по сторонам, стал медленно, как на арене цирка,
подниматься по ступенькам. Руки по-прежнему назади… Я правильно рассчитал, господин
Половцев! Психологически правильно. Ошалевшая от моей дикой дерзости охрана дала мне
возможность беспрепятственно подняться ступенек на восемь, и только тогда один из них
отчаянно заорал: «Стой! — когда я уже через две ступеньки, пригибаясь, побежал по
лестнице вверх и, как козел, прыгнул на крышу. Беспорядочная стрельба, крики, ругань! В
два прыжка я был уже на краю крыши, а оттуда — еще прыжок, и я в переулке! Вот и все. А
утром я был уже в Майкопе на явочной, надежной квартире… Фамилия этого богатыря,
который сделал меня уродом, Хижняк. Вы его сейчас видели, эту каменную скифскую бабу в
штанах. Так что вы хотите — чтобы я теперь выпустил его живым из своих рук? Нет, пусть у
него закроются оба глаза за мой выбитый им глаз! За око — два ока!
— Вы с ума сошли! — негодующе воскликнул Половцев. — Из чувства личной мести
вы хотите провалить все дело?!
— Не беспокойтесь. Убью я Хижняка и его приятеля не здесь, а подстерегу где-нибудь
за хутором, подальше от Гремячего Лога. Инсценирую ограбление заготовителей, и —
шито-крыто! И деньги у них возьму. Попались на торговле — значит, плохие купцы… Вашу
винтовку прячьте, а свою я пронесу под плащом. Не вздумайте меня отговаривать. Слышите?
Мое решение бесповоротно! Я выхожу сейчас, вы — попозже. Встретимся в субботу после
захода солнца в лесу под Тубянским, у родника, где встречались прошлый раз. До свидания,
и, ради бога, не сердитесь на меня, господин Половцев! Мы же здесь дошли до предела в
смысле нервишек, и, признаться, я вел себя не всегда достойно.
— Полно вам… Можно и без нежностей, в нашем положении, — смущенно
пробормотал Половцев, но все же обнял Лятьевского, отечески прижался губами к его
покатому бледному лбу.
Лятьевский был растроган этим неожиданным проявлением товарищеского чувства, но,
не желая выдавать своей взволнованности, стоя к Половцеву спиной и уже держась за
дверную ручку, сказал:
— Я возьму с собой Харитонова Максима с Тубянского. Винтовка у него есть, да и сам
он из таких, на которых можно положиться в трудную минуту. Вы не возражаете?
Помедлив, Половцев ответил:
— Харитонов служил в моей сотне вахмистром. Выбор ваш правилен. Берите. Он
отличный стрелок, во всяком случае — был таким. Я понимаю ваши чувства. Действуйте, но
только ни в коем случае не вблизи Гремячего и не в хуторе, а где-нибудь в степи…
— Слушаюсь. До свидания.