Page 358 - Поднятая целина

— Придется нам, Семен, снимать с тобой одну квартиру и жить вместе, чтобы не так скучно
было. А на воротах напишем: «Тут живут одни холостяки».
Давыдов не замедлил с ответом:
— Ничего у нас, Макар, из этой затеи не выйдет: невеста у меня есть, потому и ездил в
Миллерово.
Нагульнов переводил испытующий взгляд с одного на другого, пытаясь разгадать,
шутят они или нет, а потом медленно поднялся, раздувая ноздри, даже несколько побледнев
от волнения.
— Да вы что, перебесились, что ли?! Последний раз спрашиваю: всурьез вы это
говорите или высмеиваетесь надо мной? — Но, не дождавшись ответа, плюнул под ноги со
страшным ожесточением, не прощаясь, вышел из комнаты.

26

Дурея от скуки, с каждым днем все больше морально опускаясь от вынужденного
безделья, Половцев и Лятьевский по-прежнему коротали дни и ночи в тесной горенке Якова
Лукича.
В последнее время что-то значительно реже стали навещать их связные, а
обнадеживающие обещания из краевого повстанческого центра, которые доставлялись им в
простеньких, но добротно заделанных пакетах, уже давно утратили для них всякую цену…
Половцев, пожалуй, легче переносил длительное затворничество, даже наружно он
казался более уравновешенным, но Лятьевский изредка срывался, и каждый раз по-особому:
то сутками молчал, глядя на стену перед собой потухшим глазом, то становился необычайно,
прямо-таки безудержно болтливым, и тогда Половцев, несмотря на жару, с головой
укрывался буркой, временами испытывая почти неодолимое желание подняться, вынуть
шашку из ножен и сплеча рубнуть по аккуратно причесанной голове Лятьевского. А
однажды с наступлением темноты Лятьевский незаметно исчез из дома и появился только
перед рассветом, притащив с собой целую охапку влажных цветов.
Обеспокоенный отсутствием сожителя. Половцев всю ночь не смыкал глаз, ужасно
волновался, прислушивался к самому ничтожному звуку, доносившемуся извне. Лятьевский,
пропахший ночной свежестью, возбужденный прогулкой, веселый, принес из сеней ведро с
водой, бережно опустил в него цветы. В спертом воздухе горенки одуряюще пьяно, резко
вспыхнул аромат петуний, душистого табака, ночной фиалки, еще каких-то неизвестных
Половцеву цветов, — и тут произошло неожиданное: Половцев, этот железный есаул, всей
грудью вдыхая полузабытые запахи цветов, вдруг расплакался… Он лежал в предрассветной
тьме на своей вонючей койке, прижимая к лицу потные ладони, а когда рыдания стали
душить его, рывком повернулся к стене, изо всей силы стиснул зубами угол подушки.
Лятьевский, мягко ступая босыми ногами, ходил по теплым половицам горенки. В нем
проснулась деликатность, и он чуть слышно насвистывал опереточные арии и делал вид, что
ничего не слышит, ничего не замечает…
Уже часов в одиннадцать дня, очнувшись от короткого, но тяжелого сна, Половцев
хотел учинить Лятьевскому жестокий разнос за самовольную отлучку, но вместо этого
сказал:
— Воду в ведре надо бы переменить… завянут.
Лятьевский весело отозвался:
— Сию минуту будет исполнено.
Он принес кувшин холодной колодезной воды, теплую воду из ведра выплеснул на пол.
— Где вы достали цветы? — спросил Половцев.
Ему было неловко за свою слабость, стыдно за слезы, пролитые ночью, и он смотрел в
сторону.
Лятьевский пожал плечами:
— «Достал» — это слишком мягко, господин Половцев. «Украл» — жестче, но точнее.