Page 410 - Избранное

Осенняя природа разворачивается передо мной. Пожелтевшая травка. Грядка с
увядшими цветочками. Желтые листья на дороге. Ворона клюет мусор. Серенькая собачка
лает у ворот.
Я гляжу на эту осеннюю картинку, и вдруг сердце у меня смягчается, и мне неохота
думать о плохом. Рисуется замечательная жизнь. Милые, понимающие люди.
Уважение к личности. И мягкость нравов. И любовь к близким. И отсутствие брани и
грубости.
И вдруг от таких мыслей мне захотелось всех обнять, захотелось сказать что-нибудь
хорошее. Захотелось крикнуть: "Братцы, главные трудности позади. Скоро мы заживем, как
фон-бароны".
Но вдруг раздается свисток.
"Кто-нибудь проштрафился, — говорю я сам себе, — кто-нибудь, наверное, не так
улицу перешел. В дальнейшем, вероятно, этого не будет. Не будем так часто слышать этих
резких свистков, напоминающих о проступках, штрафах и правонарушениях".
Снова недалеко от меня раздается тревожный свисток, и какие-то окрики, и грубая
брань.
"Так грубо, вероятно, и кричать не будут. Ну, кричать-то, может быть, будут, но не
будет этой тяжелой, оскорбительной брани".
Кто-то, слышу, бежит позади меня. И кричит осипшим голосом:
— Ты чего ж это, сука, удираешь, черт твою двадцать! Остановись сию минуту.
"За кем-то гонятся", — говорю я сам себе и тихо, но бодро еду.
— Лешка, — кричит кто-то, — забегай, сволочь, слева. Не выпущай его из виду!
Вижу — слева бежит парнишка. Он машет палкой и грозит кулаком. Но я еще не вижу,
к кому относятся его угрозы.
Я оборачиваюсь назад. Седоватый почтенный сторож бежит по дороге и орет что есть
мочи:
— Хватай его, братцы, держи! Лешка, не выпущай из виду!
Лешка прицеливается в меня, и палка его ударяет в колесо велосипеда.
Тогда я начинаю понимать, что дело касается меня. Я соскакиваю с велосипеда и стою
в ожидании.
Вот подбегает сторож. Хрип раздается из его груди. Дыханье с шумом вырывается
наружу.
— Держите его! — кричит он.
Человек десять доброхотов подбегают ко мне и начинают хватать меня за руки.
Я говорю:
— Братцы, да что вы, обалдели! Чего вы с ума спятили совместно с этим постаревшим
болваном?
Сторож говорит:
— Как я тебе ахну по зубам — будешь оскорблять при исполнении служебных
обязанностей… Держите его крепче… Не выпущайте его, суку.
Собирается толпа. Кто-то спрашивает:
— А что он сделал?
Сторож говорит:
— Мне пятьдесят три года — он, сука, прямо загнал меня. Он едет не по той дороге…
Он едет по дорожке, по которой на велосипедах проезду нет… И висит, между прочим,
вывеска. А он, как ненормальный, едет… Я ему свищу. А он ногами кружит. Не понимает,
видите ли. Как будто он с луны свалился… Хорошо, мой помощник успел остановить его.
— Лешка протискивается сквозь толпу, впивается своей клешней в мою руку и
говорит:
— Я ему, гадюке, хотел руку перебить, чтоб он не мог ехать.
— Братцы, — говорю я, — я не знал, что здесь нельзя ехать. Я не хотел удирать.
Сторож, задыхаясь, восклицает: