Page 198 - Обломов

— Ты, ты!.. — говорил он, целуя опять у ней руки и волнуясь у ног ее. — Одна ты!
Боже мой, какое счастье! — твердил он, как в бреду. — И ты думаешь — возможно обмануть
тебя, уснуть после такого пробуждения, не сделаться героем! Вы увидите, ты и Андрей, —
продолжал он, озираясь вдохновенными глазами, — до какой высоты поднимает человека
любовь такой женщины, как ты! Смотри, смотри на меня: не воскрес ли я, не живу ли в эту
минуту? Пойдем отсюда! Вон! Вон! Я не могу ни минуты оставаться здесь, мне душно,
гадко! — говорил он, с непритворным отвращением оглядываясь вокруг. — Дай мне дожить
сегодня этим чувством… Ах, если б этот же огонь жег меня, какой теперь жжет, — и завтра
и всегда! А то нет тебя — я гасну, падаю! Теперь я ожил, воскрес. Мне кажется, я… Ольга,
Ольга! — Ты прекраснее всего в мире, ты первая женщина, ты… ты…
Он припал к ее руке лицом и замер. Слова не шли более с языка. Он прижал руку к
сердцу, чтоб унять волнение, устремил на Ольгу свой страстный, влажный взгляд и стал
неподвижен.
"Нежен, нежен, нежен!" — мысленно твердила Ольга, но со вздохом, не как бывало в
парке, и погрузилась в глубокую задумчивость.
— Мне пора! — очнувшись, сказала она ласково.
Он вдруг отрезвился.
— Ты здесь, боже мой! У меня? — говорил он, и вдохновенный взгляд заменился
робким озираньем по сторонам. Горячая речь не шла больше с языка.
Он торопливо хватал шляпку и салоп и, в суматохе, хотел надеть салоп ей на голову.
Она засмеялась.
— Не бойся за меня, — успокоивала она, — ma tante уехала на целый день, дома только
няня знает, что меня нет, да Катя. Проводи меня.
Она подала ему руку и без трепета, покойно, в гордом сознании своей невинности,
перешла двор, при отчаянном скаканье на цепи и лае собаки, села в карету и уехала.
Из окон с хозяйской половины смотрели головы, из-за угла, за плетнем, выглянула из
канавы голова Анисьи.
Когда карета заворотила в другую улицу, пришла Анисья и сказала, что она избегала
весь рынок и спаржи не оказалось. Захар вернулся часа через три и проспал целые сутки.
Обломов долго ходил по комнате и не чувствовал под собой ног, не слыхал
собственных шагов: он ходил как будто на четверть от полу.
Лишь только замолк скрип колес кареты по снегу, увезшей его жизнь, счастье, —
беспокойство его прошло, голова и спина у него выпрямились, вдохновенное сияние
воротилось на лицо, и глаза были влажны от счастья, от умиления. В организме разлилась
какая-то теплота, свежесть, бодрость. И опять, как прежде, ему захотелось вдруг всюду,
куда-нибудь далеко: и туда, к Штольцу, с Ольгой, и в деревню, на поля, в рощи, хотелось
уединиться в своем кабинете и погрузиться в труд, и самому ехать на Рыбинскую пристань, и
дорогу проводить и прочесть только что вышедшую новую книгу, о которой все говорят, и в
оперу — сегодня…
Да, сегодня она у него, он у ней, потом в опере. Как полон день! Как легко дышится в
этой жизни, в сфере Ольги, в лучах ее девственного блеска, бодрых сил, молодого, но
тонкого и глубокого, здравого ума! Он ходит, точно летает, его будто кто-то носит по
комнате.
— Вперед, вперед! — говорит Ольга, — выше, выше, туда, к той черте, где сила
нежности и грации теряет свои права и где начинается царство мужчины!
Как она ясно видит жизнь! Как читает в этой мудреной книге свой путь и инстинктом
угадывает и его дорогу! Обе жизни, как две реки, должны слиться: он ее руководитель,
вождь!
Она видит его силы, способности, знает, сколько он может, и покорно ждет его
владычества. Чудная Ольга! Невозмутимая, не робкая, простая, но решительная женщина,
естественная, как сама жизнь!
— Какая, в самом деле, здесь гадость! — говорил он оглядываясь. — И этот ангел