Page 220 - Обломов

— Ты будешь получать втрое больше, — сказал он, — только я долго твоим
арендатором не буду — у меня свои дела есть. Поедем в деревню теперь, или приезжай вслед
за мной. Я буду в имении Ольги: это в трехстах верстах, заеду и я к тебе, выгоню
поверенного, распоряжусь, а потом являйся сам. Я от тебя не отстану.
Обломов вздохнул.
— Ах, жизнь! — сказал он.
— Что жизнь?
— Трогает, нет покоя! Лег бы и заснул… навсегда…
— То есть погасил бы огонь и остался в темноте! Хороша жизнь! Эх, Илья! ты хоть
пофилософствовал бы немного, право! Жизнь мелькнет, как мгновение, а он лег бы да
заснул! Пусть она будет постоянным горением! Ах, если б прожить лет двести, триста! —
заключил он, — сколько бы можно было переделать дела!
— Ты — другое дело, Андрей, — возразил Обломов, — у тебя крылья есть: ты не
живешь, ты летаешь, у тебя есть дарования, самолюбие, ты вон не толст, не одолевают
ячмени, не чешется затылок. Ты как-то иначе устроен…
— Э, полно! Человек создан сам устраивать себя и даже менять свою природу, а он
отрастил брюхо да и думает, что природа послала ему эту ношу! У тебя были крылья, да ты
отвязал их.
— Где они, крылья-то? — уныло говорил Обломов. — Я ничего не умею…
— То есть не хочешь уметь, — перебил Штольц. — Нет человека, который бы не умел
чего-нибудь, ей-богу нет!
— А вот я не умею! — сказал Обломов.
— Тебя послушать, так ты и бумаги не умеешь в управу написать и письма к домовому
хозяину, а к Ольге письмо написал же? Не путал там которого и что? И бумага нашлась
атласная, и чернила из английского магазина, и почерк бойкий: что?
Обломов покраснел.
— Понадобилось, так явились и мысли и язык, хоть напечатать в романе где-нибудь. А
нет нужды, так и не умею, и глаза не видят, и в руках слабость! Ты свое уменье затерял еще в
детстве, в Обломовке, среди теток, нянек и дядек. Началось с неуменья надевать чулки и
кончилось неуменьем жить.
— Все это, может быть, правда, Андрей, да делать нечего, не воротишь! — с
решительным вздохом сказал Илья.
— Как не воротишь! — сердито возразил Штольц. — Какие пустяки. Слушай да делай,
что я говорю, вот и воротишь!
Но Штольц уехал в деревню один, а Обломов остался, обещаясь приехать к осени.
— Что сказать Ольге? — спросил Штольц Обломова перед отъездом.
Обломов наклонил голову и печально молчал, потом вздохнул.
— Не поминай ей обо мне! — наконец сказал он в смущении, — скажи, что не видал,
не слыхал…
— Она не поверит, — возразил Штольц.
— Ну скажи, что я погиб, умер, пропал…
— Она заплачет и долго не утешится: за что же печалить ее?
Обломов задумался с умилением, глаза были влажны.
— Ну хорошо, я солгу ей, скажу, что ты живешь ее памятью, — заключил Штольц, — и
ищешь строгой и серьезной цели. Ты заметь, что сама жизнь и труд есть цель жизни, а не
женщина: в этом вы ошибались оба. Как она будет довольна!
Они простились.

III

Тарантьев и Иван Матвеевич на другой день ильина дня опять сошлись вечером в