Page 244 - Обломов

— Нет, Андрей, — сказал он, — не любви и не ревности я боюсь, а все-таки к вам не
поеду.
— Чего ж ты боишься?
— Боюсь зависти: ваше счастье будет для меня зеркалом, где я все буду видеть свою
горькую и убитую жизнь, а ведь уж я жить иначе не стану, не могу.
— Полно, милый Илья! Нехотя станешь жить, как живут около тебя. Будешь считать,
хозяйничать, читать, слушать музыку. Как у ней теперь выработался голос! Помнишь Casta
diva?
Обломов замахал рукой, чтоб он не напоминал.
— Едем же! — настаивал Штольц. — Это ее воля, она не отстанет. Я устану, а она нет.
Это такой огонь, такая жизнь, что даже подчас достается мне. Опять забродит у тебя в душе
прошлое. Вспомнишь парк, сирень и будешь пошевеливаться…
— Нет, Андрей, нет, не поминай, не шевели, ради бога! — серьезно перебил его
Обломов. — Мне больно от этого, а не отрадно. Воспоминания — или величайшая поэзия,
когда они — воспоминания о живом счастье, или — жгучая боль, когда они касаются
засохших ран… Поговорим о другом. Да, я не поблагодарил тебя за твои хлопоты о моих
делах, о деревне. Друг мой! Я не могу, не в силах, ищи благодарности в своем собственном
сердце, в своем счастье — в Ольге… Сергевне, а я… я… не могу! Прости, что сам я до сих
пор не избавил тебя от хлопот. Но вот скоро весна, я непременно отправлюсь в Обломовку…
— А знаешь, что делается в Обломовке? Ты не узнаешь ее! — сказал Штольц. — Я не
писал к тебе, потому что ты не отвечаешь на письма. Мост построен, дом прошлым летом
возведен под крышу. Только уж об убранстве внутри ты хлопочи сам, по своему вкусу — за
это не берусь. Хозяйничает новый управляющий, мой человек. Ты видел в ведомости
расходы…
Обломов молчал.
— Ты не читал их? — спросил Штольц, глядя на него. — Где они?
— Постой, я после обеда сыщу, надо Захара спросить.
— Ах Илья, Илья! Не то смеяться, не то плакать.
— После обеда сыщем. Давай обедать!
Штольц поморщился, садясь за стол. Он вспомнил ильин день: устриц, ананасы,
дупелей, а теперь видел толстую скатерть, судки для уксуса и масла без пробок, заткнутые
бумажками, на тарелках лежало по большому черному ломтю хлеба, вилки с изломанными
черенками. Обломову подали уху, а ему суп с крупой и вареного цыпленка, потом следовал
жесткий язык, после баранина. Явилось красное вино. Штольц налил полстакана,
попробовал, поставил стакан на стол и больше уж не пробовал. Илья Ильич выпил две
рюмки смородинной водки, одну за другой, и с жадностью принялся за баранину.
— Вино никуда не годится! — сказал Штольц.
— Извини, второпях не успели на ту сторону сходить, — говорил Обломов. — Вот, не
хочешь ли смородинной водки? Славная, Андрей, попробуй! — Он налил еще рюмку и
выпил.
Штольц с изумлением поглядел на него, но промолчал.
— Агафья Матвеевна сама настаивает: славная женщина! — говорил Обломов,
несколько опьянев. — Я, признаться, не знаю, как я буду в деревне жить без нее: такой
хозяйки не найдешь.
Штольц слушал его, немного нахмурив брови.
— Ты думаешь, это кто все готовит? Анисья? Нет! — продолжал Обломов. — Анисья
за цыплятами ходит, да капусту полет в огороде, да полы моет, а это все Агафья Матвеевна
делает.
Штольц не ел ни баранины, ни вареников, положил вилку и смотрел, с каким
аппетитом ел это все Обломов.
— Теперь ты уж не увидишь на мне рубашки наизнанку, — говорил дальше Обломов, с
аппетитом обсасывая косточку, — она все осмотрит, все увидит, ни одного нештопанного