Page 267 - Обломов

Илья Ильич завел даже пару лошадей, но, из свойственной ему осторожности, таких,
что они только после третьего кнута трогались от крыльца, а при первом и втором ударе одна
лошадь пошатнется и ступит в сторону, потом вторая лошадь пошатнется и ступит в сторону,
потом уже, вытянув напряженно шею, спину и хвост, двинутся они разом и побегут, кивая
головами. На них возили Ваню на ту сторону Невы, в гимназию, да хозяйка ездила за
разными покупками.
На масленице и на святой вся семья и сам Илья Ильич ездили на гулянье кататься и в
балаганы, брали изредка ложу и посещали, также всем домом, театр.
Летом отправлялись за город, в ильинскую пятницу — на Пороховые Заводы, и жизнь
чередовалась обычными явлениями, не внося губительных перемен, можно было бы сказать,
если б удары жизни вовсе не достигали маленьких мирных уголков. Но, к несчастью,
громовой удар, потрясая основания гор и огромные воздушные пространства, раздается и в
норке мыши, хотя слабее, глуше, но для норки ощутительно.
Илья Ильич кушал аппетитно и много, как в Обломовке, ходил и работал лениво и
мало, тоже как в Обломовке. Он, несмотря на нарастающие лета, беспечно пил вино,
смородиновую водку и еще беспечнее и подолгу спал после обеда.
Вдруг все это переменилось.
Однажды, после дневного отдыха и дремоты, он хотел встать с дивана — и не мог,
хотел выговорить слово — и язык не повиновался ему. Он в испуге махал только рукой,
призывая к себе на помощь.
Живи он с одним Захаром, он мог бы телеграфировать рукой до утра и наконец
умереть, о чем узнали бы на другой день, но глаз хозяйки светил над ним, как око
провидения: ей не нужно было ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то не в
себе.
И только эта догадка озарила ее, Анисья летела уже на извозчике за доктором, а
хозяйка обложила голову ему льдом и разом вытащила из заветного шкафчика все спирты,
примочки — все, что навык и наслышка указывали ей употребить в дело. Даже Захар успел в
это время надеть один сапог и так, об одном сапоге, ухаживал вместе с доктором, хозяйкой и
Анисьей около барина.
Илью Ильича привели в чувство, пустили кровь и потом объявили, что это был
апоплексический удар и что ему надо повести другой образ жизни.
Водка, пиво и вино, кофе, с немногими и редкими исключениями, потом все жирное,
мясное, пряное было ему запрещено, а вместо этого предписано ежедневное движение и
умеренный сон только ночью.
Без ока Агафьи Матвеевны ничего бы этого не состоялось, но она умела ввести эту
систему тем, что подчинила ей весь дом и то хитростью, то лаской отвлекала Обломова от
соблазнительных покушений на вино, на послеобеденную дремоту, на жирные кулебяки.
Чуть он вздремнет, падал стул в комнате, так, сам собою, или с шумом разбивалась
старая, негодная посуда в соседней комнате, а не то зашумят дети — хоть вон беги! Если это
не поможет, раздавался ее кроткий голос: она звала его и спрашивала о чем-нибудь.
Дорожка сада продолжена была в огород, и Илья Ильич совершал утром и вечером по
ней двухчасовое хождение. С ним ходила она, а нельзя ей, так Маша, или Ваня, или старый
знакомый, безответный, всему покорный и на все согласный Алексеев.
Вот Илья Ильич идет медленно по дорожке, опираясь на плечо Вани. Ваня уж почти
юноша, в гимназическом мундире, едва сдерживает свой бодрый, торопливый шаг,
подлаживаясь под походку Ильи Ильича. Обломов не совсем свободно ступает одной ногой
— следы удара.
— Ну, пойдем, Ванюша, в комнату! — сказал он.
Они было направились к двери. Навстречу им появилась Агафья Матвеевна.
— Куда это вы так рано? — спросила она, не давая войти.
— Что за рано! Мы раз двадцать взад и вперед прошли, а ведь отсюда до забора
пятьдесят сажен — значит, две версты.