Page 262 - Обломов

— Что с ним? — спросила она потом. — Ужели нельзя узнать?
Андрей пожал плечами.
— Подумаешь, — сказал он, — что мы живем в то время, когда не было почт, когда
люди, разъехавшись в разные стороны, считали друг друга погибшими и в самом деле
пропадали без вести.
— Ты бы написал опять к кому-нибудь из своих приятелей: узнали бы, по крайней
мере…
— Ничего не узнали бы, кроме того, что мы уже знаем: жив, здоров, на той же квартире
— это я и без приятелей знаю. А что с ним, как он переносит свою жизнь, умер ли он
нравственно или еще тлеет искра жизни — этого посторонний не узнает…
— Ах, не говори так, Андрей: мне страшно и больно слушать! Мне и хотелось бы, и
боюсь знать…
Она готова была заплакать.
— Весной будем в Петербурге — узнаем сами.
— Этого мало, что узнаем, надо сделать все…
— А я разве не делал? Мало ли я его уговаривал, хлопотал за него, устроил его дела —
а он хоть бы откликнулся на это! При свидании готов на все, а чуть с глаз долой — прощай:
опять заснул. Возишься, как с пьяницей!
— Зачем с глаз долой? — нетерпеливо возразила Ольга. — С ним надо действовать
решительно: взять его с собой в карету и увезти. Теперь же мы переселяемся в имение, он
будет близко от нас… мы возьмем его с собой.
— Вот далась нам с тобой забота! — рассуждал Андрей, ходя взад и вперед по
комнате. — И конца ей нет!
— Ты тяготишься ею? — сказала Ольга. — Это новость! Я в первый раз слышу твой
ропот на эту заботу.
— Я не ропщу, — отвечал Андрей, — а рассуждаю.
— А откуда взялось это рассуждение? Ты сознался себе самому, что это скучно,
беспокойно — да?
Она поглядела на него пытливо. Он покачал отрицательно головой:
— Нет, не беспокойно, а бесполезно: это я иногда думаю.
— Не говори, не говори! — остановила его она. — Я опять, как на той неделе, буду
целый день думать об этом и тосковать. Если в тебе погасла дружба к нему, так из любви к
человеку ты должен нести эту заботу. Если ты устанешь, я одна пойду и не выйду без него:
он тронется моими просьбами, я чувствую, что я заплачу горько, если увижу его убитого,
мертвого! Может быть, слезы…
— Воскресят, ты думаешь? — перебил Андрей.
— Нет, не воскресят к деятельности, по крайней мере заставят его оглянуться вокруг
себя и переменить свою жизнь на что-нибудь лучшее. Он будет не в грязи, а близ равных
себе, с нами. Я только появилась тогда — и он в одну минуту очнулся и застыдился…
— Уж не любишь ли ты его по-прежнему? — спросил Андрей шутя.
— Нет! — не шутя, задумчиво, как бы глядя в прошедшее, говорила Ольга. — Я люблю
его не по-прежнему, но есть что-то, что я люблю в нем, чему я, кажется, осталась верна и не
изменюсь, как иные…
— Кто же иные? Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль: я, что ли? Ошибаешься. А если
хочешь знать правду, так я и тебя научил любить его и чуть не довел до добра. Без меня ты
бы прошла мимо его, не заметив. Я дал тебе понять, что в нем есть и ума не меньше других,
только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности. Хочешь, я скажу тебе,
отчего он тебе дорог, за что ты еще любишь его?
Она кивнула в знак согласия головой.
— За то, что в нем дороже всякого ума: честное, верное сердце! Это его природное
золото, он невредимо пронес его сквозь жизнь. Он падал от толчков, охлаждался, заснул,
наконец, убитый, разочарованный, потеряв силу жить, но не потерял честности и верности.