Page 270 - Преступление и наказание

молодой человек…
Свидригайлов в нетерпении ударил кулаком по столу. Он раскраснелся. Раскольников
видел ясно, что стакан или полтора шампанского, которые он выпил, отхлебывая
неприметно, глотками, подействовали на него болезненно, — и решился воспользоваться
случаем. Свидригайлов был ему очень подозрителен.
— Ну уж после этого я вполне убежден, что вы и сюда приехали, имея в виду мою
сестру, — сказал он Свидригайлову прямо и не скрываясь, чтоб еще более раздразнить его.
— Эх, полноте, — как бы спохватился вдруг Свидригайлов, — я ведь вам говорил… и,
кроме того, ваша сестра терпеть меня не может.
— Да в этом-то и я убежден, что не может, да не в том теперь дело.
— А вы убеждены, что не может? (Свидригайлов прищурился и насмешливо
улыбнулся). Вы правы, она меня не любит; но никогда не ручайтесь в делах, бывших между
мужем и женой или любовником и любовницей. Тут есть всегда один уголок, который всегда
всему свету остается неизвестен и который известен только им двум. Вы ручаетесь, что
Авдотья Романовна на меня с отвращением смотрела?
— По некоторым словам и словечкам вашим во время вашего рассказа я замечаю, что у
вас и теперь свои виды и самые неотлагательные намерения на Дуню, разумеется подлые.
— Как! У меня вырывались такие слова и словечки? — пренаивно испугался вдруг
Свидригайлов, не обратив ни малейшего внимания на эпитет, приданный его намерениям.
— Да они и теперь вырываются. Ну чего вы, например, так боитесь? Чего вы вдруг
теперь испугались?
— Я боюсь и пугаюсь? Пугаюсь вас? Скорее вам бояться меня, cher ami. 77 И какая,
однако ж, дичь… А впрочем, я охмелел, я это вижу; чуть было опять не проговорился. К
черту вино! Эй, воды!
Он схватил бутылку и без церемонии вышвырнул ее за окошко. Филипп принес воды.
— Это всё вздор, — сказал Свидригайлов, намачивая полотенце и прикладывая его к
голове, — а я вас одним словом могу осадить и все ваши подозрения в прах уничтожить.
Знаете ль вы, например, что я женюсь?
— Вы уже это мне и прежде говорили.
— Говорил? Забыл. Но тогда я не мог говорить утвердительно, потому даже невесты
еще не видал; я только намеревался. Ну а теперь у меня уж есть невеста, и дело сделано, и
если бы только не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял и сейчас к ним
повез, — потому я вашего совета хочу спросить. Эй, черт! Всего десять минут остается.
Видите, смотрите на часы; а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя
женитьба-то, в своем то есть роде, — куда вы? Опять уходить?
— Нет, я уж теперь не уйду.
— Совсем не уйдете? Посмотрим! Я вас туда свезу, это правда, покажу невесту, но
только не теперь, а теперь вам скоро будет пора. Вы направо, я налево. Вы эту Ресслих
знаете? Вот эту самую Ресслих, у которой я теперь живу, — а? Слышите? Нет, вы что
думаете, вот та самая, про которую говорят, что девчонка-то, в воде-то, зимой-то, — ну,
слышите ли? Слышите ли? Ну, так она мне всё это состряпала; тебе, говорит, так-то скучно,
развлекись время. А я ведь человек мрачный, скучный. Вы думаете, веселый? Нет, мрачный:
вреда не делаю, а сижу в углу; иной раз три дня не разговорят. А Ресслих эта шельма, я вам
скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу и уеду, а жена ей достанется,
она ее и пустит в оборот; в нашем слою то есть, да повыше. Есть, говорит, один такой
расслабленный отец, отставной чиновник, в кресле сидит и третий год ногами не двигается.
Есть, говорит, и мать, дама рассудительная, мамаша-то. Сын где-то в губернии служит, не
помогает. Дочь вышла замуж и не навещает, а на руках два маленькие племянника (своих-то
мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку, дочь свою последнюю, через месяц

77 дорогой друг (франц.) — Ред.