Page 271 - Преступление и наказание

только что шестнадцать лет минет, значит, через месяц ее и выдать можно. Это за меня-то.
Мы поехали; как это у них смешно; представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с
такими-то связями, с капиталом, — ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати нет?
Кто ж на это смотрит? Ну а ведь заманчиво, а? Ведь заманчиво, ха-ха! Посмотрели бы вы,
как я разговорился с папашей да с мамашей! Заплатить надо, чтобы только посмотреть на
меня в это время. Выходит она, приседает, ну можете себе представить, еще в коротеньком
платьице, неразвернувшийся бутончик, краснеет, вспыхивает, как заря (сказали ей, конечно).
Не знаю, как вы насчет женских личик, но, по-моему, эти шестнадцать лет, эти детские еще
глазки, эта робость и слезинки стыдливости, — по-моему, это лучше красоты, а она еще к
тому ж и собой картинка. Светленькие волоски, в маленькие локончики барашком взбитые,
губки пухленькие, аленькие, ножки — прелесть!.. Ну, познакомились, я объявил, что спешу
по домашним обстоятельствам, и на другой же день, третьего дня то есть, нас и
благословили. С тех пор как приеду, так сейчас ее к себе на колени, да так и не спускаю…
Ну, вспыхивает, как заря, а я целую поминутно; мамаша-то, разумеется, внушает, что это,
дескать, твой муж и что это так требуется, одним словом, малина! И это состояние
теперешнее, жениховое, право, может быть, лучше и мужнего. Тут что называется la nature et
la vérité! 78 Xa-xa! Я с нею раза два переговаривал — куда не глупа девчонка;
иной раз так украдкой на меня взглянет — ажно прожжет. А знаете, у ней личико вроде
Рафаэлевой Мадонны. Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной
юродивой, вам это не бросилось в глаза? Ну, так в этом роде. Только что нас благословили, я
на другой день на полторы тысячи и привез: бриллиантовый убор один, жемчужный другой
да серебряную дамскую туалетную шкатулку — вот какой величины, со всякими разностями,
так даже у ней, у мадонны-то, личико зарделось. Посадил я ее вчера на колени, да, должно
быть, уж очень бесцеремонно, — вся вспыхнула и слезинки брызнули, да выдать-то не хочет,
сама вся горит. Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне
на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она
будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она
употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за всё это
желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не
надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от
такого шестнадцатилетнего ангельчика, в тюлевом платьице, со взбитыми локончиками, с
краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно
довольно заманчиво. Ведь заманчиво? Ведь стоит чего-нибудь, а? Ну, ведь стоит? Ну…ну
слушайте… ну, поедемте к моей невесте… только не сейчас!
— Одним словом, в вас эта чудовищная разница лет и развитии и возбуждает
сладострастие! И неужели вы в самом деле так женитесь?
— А что ж? Непременно. Всяк об себе сам промышляет и всех веселей тот и живет, кто
всех лучше себя сумеет надуть. Ха-ха! Да что вы в добродетель-то так всем дышлом
въехали? Пощадите, батюшка, я человек грешный. Хе-хе-хе!
— Вы, однако ж, пристроили детей Катерины Ивановны. Впрочем… впрочем, вы
имели на это свои причины… я теперь всё понимаю.
— Детей я вообще люблю, я очень люблю детей, — захохотал Свидригайлов. — На
этот счет я вам могу даже рассказать прелюбопытный один эпизод, который и до сих пор
продолжается. В первый же день по приезде пошел я по разным этим клоакам, ну, после
семи-то лет так и набросился. Вы, вероятно, замечаете, что я со своею компанией не спешу
сходиться, с прежними-то друзьями и приятелями. Ну да и как можно дольше без них
протяну. Знаете: у Марфы Петровны в деревне меня до смерти измучили воспоминания о
всех этих таинственных местах и местечках, в которых, кто знает, тот много может найти.
Черт возьми! Народ пьянствует, молодежь образованная от бездействия перегорает в

78 естественность и искренность (франц.) — Ред.