Page 266 - Преступление и наказание

пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть, не так
скоро зальешь. Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
— Чему же тут радоваться? Это болезнь, и опасная.
— А, вот вы куда! Я согласен, что это болезнь, как и всё переходящее через меру, — а
тут непременно придется перейти через меру, — но ведь это, во-первых, у одного так, у
другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но что
же делать? Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы. Я согласен, что
порядочный человек обязан скучать, но ведь, однако ж…
— А вы могли бы застрелиться?
— Ну вот! — с отвращением отпарировал Свидригайлов, — сделайте одолжение, не
говорите об этом, — прибавил он поспешно и даже без всякого фанфаронства, которое
выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо его как будто изменилось. —
Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда
говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти?
— А! призраки Марфы Петровны! Что ж, приходить продолжают?
— Ну их, не поминайте; в Петербурге еще не было; да и черт с ними! — вскричал он с
каким-то раздражительным видом. — Нет, будемте лучше об этом… да впрочем… Гм! Эх,
мало времени, не могу я с вами долго остаться, а жаль! Было бы что сообщить.
— А что у вас, женщина?
— Да, женщина, так, нечаянный один случай… нет, я не про то.
— Ну, а мерзость всей этой обстановки на вас уже не действует? Уже потеряли силу
остановиться?
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион
Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об
эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Всё это, конечно, так и должно быть и надо бы
удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в
действительности… Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект!
А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
— Но какой вы, однако же, фанфарон! — с некоторым отвращением произнес
Раскольников.
— Ну, ей-богу же, нет! — хохоча отвечал Свидригайлов, — а впрочем, не спорю, пусть
и фанфарон; но ведь почему же и не пофанфаронить, когда оно безобидно. Я семь лет
прожил в деревне у Марфы Петровны, а потому, набросившись теперь на умного человека,
как вы, — на умного и в высшей степени любопытного, просто рад поболтать, да, кроме
того, выпил эти полстакана вина и уже капельку в голову ударило. А главное, существует
одно обстоятельство, которое меня очень монтировало, но о котором я… умолчу. Куда же
вы? — с испугом спросил вдруг Свидригайлов.
Раскольников стал было вставать. Ему сделалось и тяжело, и душно, и как-то неловко,
что он пришел сюда. В Свидригайлове он убедился как в самом пустейшем и ничтожнейшем
злодее в мире.
— Э-эх! Посидите, останьтесь, — упрашивал Свидригайлов, — да велите себе
принести хоть чаю. Ну посидите, ну я не буду болтать вздору, о себе то есть. Я вам
что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом,
«спасала»? Это будет даже ответом на ваш первый вопрос, потому что особа эта — ваша
сестра. Можно рассказывать? Да и время убьем.
— Рассказывайте, но я надеюсь, вы…
— О, не беспокойтесь! Притом же Авдотья Романовна даже и в таком скверном и
пустом человеке, как я, может вселить только одно глубочайшее уважение.

IV