Page 305 - Преступление и наказание

— Ты безбожник! Ты в бога не веруешь! — кричали ему. — Убить тебя надо.
Он никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его как безбожника;
он молчал и не возражал им. Один каторжный бросился было на него в решительном
исступлении; Раскольников ожидал его спокойно и молча: бровь его не шевельнулась, ни
одна черта его лица не дрогнула. Конвойный успел вовремя стать между ним и убийцей —
не то пролилась бы кровь.
Неразрешим был для него еще один вопрос: почему все они так полюбили Соню? Она у
них не заискивала; встречали они ее редко, иногда только на работах, когда она приходила
на одну минутку, чтобы повидать его. А между тем все уже знали ее, знали и то, что она за
ним последовала, знали, как она живет, где живет. Денег она им не давала, особенных услуг
не оказывала. Раз только, на рождестве, принесла она на весь острог подаяние: пирогов и
калачей. Но мало-помалу между ними и Соней завязались некоторые более близкие
отношения: она писала им письма к их родным и отправляла их на почту. Их родственники и
родственницы, приезжавшие в город, оставляли, по указанию их, в руках Сони вещи для них
и даже деньги. Жены их и любовницы знали ее и ходили к ней. И когда она являлась на
работах, приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на
работы, — все снимали шапки, все кланялись: «Матушка, Софья Семеновна, мать ты наша,
нежная, болезная!» — говорили эти грубые, клейменые каторжные этому маленькому и
худенькому созданию. Она улыбалась и откланивалась, и все они любили, когда она им
улыбалась. Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, как она идет,
и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что она такая маленькая, даже уж не знали, за что
похвалить. К ней даже ходили лечиться.
Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую. Уже выздоравливая, он
припомнил свои сны, когда еще лежал в жару и бреду. Ему грезилось в болезни, будто весь
мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей
из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма
немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические,
вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди,
принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда,
никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали
зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов,
своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы
заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал,
что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь,
плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать
злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в
какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в
походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на
друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат:
созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили
самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не
могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались
вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, — но тотчас же начинали что-нибудь
совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга,
дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и
подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это
были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь,
обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова
и голоса.
Раскольникова мучило то, что этот бессмысленный бред так грустно и так мучительно
отзывается в его воспоминаниях, что так долго не проходит впечатление этих горячешных
грез. Шла уже вторая неделя после Святой; стояли теплые, ясные, весенние дни; в