Page 304 - Преступление и наказание

нашел их так глупыми и безобразными, как казались они ему в то роковое время, прежде.
«Чем, чем, — думал он, — моя мысль была глупее других мыслей и теорий, роящихся и
сталкивающихся одна с другой на свете, с тех пор как этот свет стоит? Стоит только
посмотреть на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных
влияний взглядом, и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О
отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге!
Ну чем мой поступок кажется им так безобразен? — говорил он себе. — Тем, что он —
злодеяние? Что значит слово „злодеяние“? Совесть моя спокойна. Конечно, сделано
уголовное преступление; конечно, нарушена буква закона и пролита кровь, ну и возьмите за
букву закона мою голову… и довольно! Конечно, в таком случае даже многие благодетели
человечества, не наследовавшие власти, а сами ее захватившие, должны бы были быть
казнены при самых первых своих шагах. Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы
, а я не вынес и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг».
Вот в чем одном признавал он свое преступление: только в том, что не вынес его и
сделал явку с повинною.
Он страдал тоже от мысли: зачем он тогда себя не убил? Зачем он стоял тогда над
рекой и предпочел явку с повинною? Неужели такая сила в этом желании жить и так трудно
одолеть его? Одолел же Свидригайлов, боявшийся смерти?
Он с мучением задавал себе этот вопрос и не мог понять, что уж и тогда, когда стоял
над рекой, может быть, предчувствовал в себе и в убеждениях своих глубокую ложь. Он не
понимал, что это предчувствие могло быть предвестником будущего перелома в жизни его,
будущего воскресения его, будущего нового взгляда на жизнь.
Он скорее допускал тут одну только тупую тягость инстинкта, которую не ему было
порвать и через которую он опять-таки был не в силах перешагнуть (за слабостию и
ничтожностию). Он смотрел на каторжных товарищей своих и удивлялся: как тоже все они
любили жизнь, как они дорожили ею! Именно ему показалось, что в остроге ее еще более
любят и ценят, и более дорожат ею, чем на свободе. Каких страшных мук и истязаний не
перенесли иные из них, например бродяги! Неужели уж столько может для них значить один
какой-нибудь луч солнца, дремучий лес, где-нибудь в неведомой глуши холодный ключ,
отмеченный еще с третьего года и о свидании с которым бродяга мечтает, как о свидании с
любовницей, видит его во сне, зеленую травку кругом его, поющую птичку в кусте?
Всматриваясь дальше, он видел примеры, еще более необъяснимые.
В остроге, в окружающей его среде, он, конечно, многого не замечал, да и не хотел
совсем замечать. Он жил, как-то опустив глаза: ему омерзительно и невыносимо было
смотреть. Но под конец многое стало удивлять его, и он, как-то поневоле, стал замечать то,
чего прежде и не подозревал. Вообще же и наиболее стала удивлять его та страшная, та
непроходимая пропасть, которая лежала между ним и всем этим людом. Казалось, он и они
были разных наций. Он и они смотрели друг на друга недоверчиво и неприязненно. Он знал
и понимал общие причины такого разъединения; но никогда не допускал он прежде, чтоб эти
причины были на самом деле так глубоки и сильны. В остроге были тоже ссыльные поляки,
политические преступники. Те просто считали весь этот люд за невежд и хлопов и презирали
их свысока; но Раскольников не мог так смотреть: он ясно видел, что эти невежды во многом
гораздо умнее этих самых поляков. Были тут и русские, тоже слишком презиравшие этот
народ, — один бывший офицер и два семинариста; Раскольников ясно замечал и их ошибку.
Его же самого не любили и избегали все. Его даже стали под конец ненавидеть —
почему? Он не знал того. Презирали его, смеялись над ним, смеялись над его преступлением
те, которые были гораздо его преступнее.
— Ты барин! — говорили ему. — Тебе ли было с топором ходить; не барское вовсе
дело.
На второй неделе великого поста пришла ему очередь говеть вместе с своей казармой.
Он ходил в церковь молиться вместе с другими. Из-за чего, он и сам не знал того, —
произошла однажды ссора; все разом напали на него с остервенением.