Page 313 - Поднятая целина

Разметнов, время неспокойное, долго ли до греха… Так мы на этот случай запаслись
аккредитивом.
Разметнов, откинувшись на спинку стула, расхохотался:
— Неужели боитесь, что деньжонки отнимут? Да вы сами у любого можете карманы
опорожнить и хозяина из одежки вытряхнуть!
Бойко сдержанно улыбался. На розовых щеках его, словно у женщины, играли ямочки.
Хижняк сохранял полное равнодушие, рассеянно поглядывал в окно. Только теперь, когда он
повернулся лицом к окну, Разметнов увидел на левой щеке его длинный и глубокий шрам,
тянувшийся от подбородка до мочки уха.
— С войны примету на щеке носишь? — спросил Разметнов.
Хижняк живо повернулся к нему, скупо улыбнулся:
— Какое там — с войны, позже заработал…
— То-то я и гляжу — не похоже, что от сабельного удара. Жена царапнула?
— Нет, она у меня смирная. Это — по пьянке, ножом полоснул один приятель…
— Парень ты видный из себя, я и подумал, что жена поскоблила, а ежли не она, то,
видать, по бабьей части досталось, из-за любушки? — продолжал Разметнов бесхитростные
вопросы, посмеиваясь и разглаживая усы.
— А ты догадлив, председатель… — Хижняк насмешливо улыбнулся.
— Мне по должности полагается быть догадливым… И шрам у тебя не от ножа, а от
шашки, мне это знакомое дело, и сам ты, гляжу я, такой же заготовитель, как я архирей… И
морда у тебя не та, не из простых, да и руки не те: они за бычьи рога, видать, сроду не
держались, благородные ручки… Хотя и крупноватые, а с белизной… Ты бы их хоть на
солнце поджарил, чтобы потемнели, да в навозе вымазал, тогда бы и я поверил, что ты
заготовитель. А то, что ты с кнутом похаживаешь, — это дело пустое, кнутом ты мне очки не
вотрешь!
— А ты догадлив, председатель, — повторил Хижняк, но уже без улыбки. — Только
догадлив ты с одного бока: шрам у меня действительно от сабельного удара, только неохота
было в этом признаваться. Служил когда-то в белых, там и получил эту отметину. Кому
охота вспоминать такое? А что касается рук, то ведь я не погонщик скота, а закупщик, мое
дело — червонцы отсчитывать, а не телятам хвосты крутить. Тебя смущает мой вид, товарищ
Разметнов? Так ведь я заготовителем работаю недавно. До этого работал агрономом, но за
пьянку был снят с работы, и вот пришлось менять специальность… Понятно теперь, товарищ
председатель? Вынудил ты меня на откровенность, вот и пришлось перед тобой
исповедоваться…
— Исповедь твоя мне нужна, как собаке пятая нога. Пущай тебя в ГПУ исповедуют и
причащают, а меня это не касается, — сказал Разметнов. Не меняя положения, он крикнул:
— Марья! Пойди сюда!
Из смежной комнаты несмело вышла девушка — дежурная сельсовета.
— Сбегай-ка за Нагульновым. Скажи, чтобы на одной ноге был в Совете, мол, дело
срочное есть, — приказал Разметнов и внимательно посмотрел на Хижняка, потом на Бойко.
Хижняк недоумевающе и обиженно пожал необъятными плечами, сел на лавку,
отвернулся, а Бойко, трясясь, как студень, от сдерживаемого смеха, наконец-то прокричал
высоким тенорком:
— Вот это — бдительность! Вот это я люблю! Попался, товарищ Хижняк? Попался, как
кур во щи!
Он хлопал себя ладонями по жирным коленям, гнулся пополам и смеялся с такой
непосредственной искренностью, что Разметнов посмотрел на него, не скрывая удивления.
— А ты, толстый, чему смеешься? Глядите, как бы вам обоим плакать в станице не
пришлось! Как хотите, хотите обижайтесь, хотите — нет, а в район я вас отправлю для
выяснения ваших личностей. Что-то вы мне подозрительные показываетесь, товарищи
заготовители.
Вытирая проступившие на глазах слезы и все еще кривя от смеха полные губы. Бойко