Page 317 - Поднятая целина

с тревогой подумал: «Разбередил этот толстяк Макарову душу. И на черта надо ему было
говорить про Лушку! А что, ежели Макар затоскует и махнет в Шахты проведать ее? Сумной
он это время ходит, виду не подает, но похоже, что по ночам выпивает втихаря и в
одиночку…»
Несколько дней Разметнов жил в тревожном ожидании: что предпримет Макар? И
когда в субботу вечером в присутствии Давыдова Нагульнов сказал, что думает с ведома
райкома съездить в станицу Мартыновскую — посмотреть, как работает одна из первых
организованных на Дону МТС, — Разметнов внутренне ахнул: «Пропал Макар! Это он к
Лушке направится! Куда же девалась его мужчинская гордость?..»

21

Еще с весны, когда даже на северной стороне около плетней стал оседать, истекая
прозрачной влагой, последний снег, пара диких голубей-сизарей прилюбила разметновское
подворье. Они долго кружились над хатой, с каждым кругом снижаясь все больше, а потом
опустились возле погреба до самой земли и, легко, невесомо взмыв, сели на крышу хаты.
Долго сидели, настороженно поводя головками во все стороны, осматриваясь, привыкая к
новому месту; потом голубь с щеголеватой брезгливостью, высоко поднимая малинового
цвета лапки, прошелся по грязному мелу, насыпанному вокруг трубы, вобрал и слегка
откинул назад голову и, блистая тусклой радугой оперения на вздувшемся зобу неуверенно
заворковал. А голубка скользнула вниз, на лету два раза звучно хлопнула крыльями и,
описав полукруг, села на отставший от-стены наличник окна разметновской горницы. Что же
иное могло означать двукратное хлопанье крыльями, как не приглашение своему дружечке
следовать за ней?
В полдень Разметнов пришел домой пообедать и через дверцу калитки увидел возле
порога хаты голубей. Голубка, торопливо семеня нарядными ножками, бежала по краю
лужицы с талой водой, что-то поклевывая на бегу, голубь преследовал ее короткими
перебежками, затем так же накоротке останавливался, кружился, кланялся, почти касаясь
земли носиком и низко опущенным зобом, яростно ворковал и снова пускался в
преследование, веером распустив хвост, пластаясь и припадая к непросохшей, холодной и
по-зимнему неуютной земле. Он упорно держался слева, стараясь оттеснить голубку от
лужицы.
Разметнов, осторожно ступая, прошел в двух шагах от них, но голуби и не подумали
взлететь, они только слегка посторонились. Уже стоя возле порога хаты, Разметнов с горячей
мальчишеской радостью решил: «Это не гости, это хозяева прилетели!» И с горькой улыбкой
то ли прошептал, то ли подумал: «На мое позднее счастье поселятся, не иначе…»
Полную пригоршню пшеницы набрал он в кладовке, рассыпал против окна.
С утра Разметнов был хмур и зол: неладно выходило с подготовкой к севу, с очисткой
семян; в этот день Давыдова вызвали в станицу; Нагульнов верхом уехал в поле, чтобы
лично присмотреть земли, подоспевшие к севу, и Разметнов к полудню уже успел насмерть
переругаться с двумя бригадирами и кладовщиком. А вот когда дома сел за стол и, позабыв
про стынущие в миске щи, стал наблюдать за голубями, — как-то просветлело его опаленное
вешними ветрами лицо, но тяжелее стало на сердце…
С грустноватой улыбкой смотрел он затуманенными глазами, как жадно клюет
пшеницу красивая маленькая голубка, а статный голубь все кружит и кружит возле нее,
кружит с безустальным упорством, не склюнув ни единой зернинки.
Вот так же лет двадцать назад кружил и он, Андрей, тогда молодой и статный, как
голубь, парень возле своей милушки. А потом — женитьба, действительная служба, война…
С какой же страшной и обидной поспешностью пролетела жизнь! Вспоминая жену и сына,
Разметнов с грустью думал: «Редко я видал вас живых, мои родимые, редко проведываю и
теперь…»
Голубю было не до еды в этот сияющий апрельским солнцем день. Не до еды было и