Page 319 - Поднятая целина

наличник окна солому, тонкие ветки, с плетней хлопья линялой бычьей шерсти. Вскоре
грубой поделки гнездо было готово, и Разметнов вздохнул с облегчением: «Прижились!
Теперь уже не улетят».
Через две недели голубка не слетела к корму. «Выводить села. Пошло дело на прибыль
в хозяйстве», — улыбнулся Разметнов.
С появлением голубей у него заметно прибавилось забот: надо было вовремя сыпать им
корм, менять в миске воду, так как лужа возле порога вскоре пересохла, а помимо этого,
крайняя необходимость заставляла нести караульную службу по охране жалких в своей
беззащитности голубей.
Однажды, возвращаясь с поля, уже на подходе к дому Разметнов увидел, как старая
кошка — любимица его матери, — всем телом припадая к соломе, ползла по крыше хаты, а
затем легко соскочила на полуоткрытую ставню, вертя хвостом, изготовилась к прыжку.
Голубка сидела на гнезде неподвижно, спиною к кошке и, как видно, не чувствовала
опасности. Всего каких-нибудь сорок сантиметров отделяли ее от гибели.
Разметнов бежал на носках, рывком вытащил из кармана наган, сдерживая дыхания и
не сводя с кошки сузившихся глаз. И когда та чуть попятилась, судорожно перебирая
передними лапами, — резко щелкнул выстрел, слегка качнулась ставня. Голубка взлетела, а
кошка головою вниз мешковато свалилась на завалинку, наискось прошитая пулей.
На выстрел выбежала из хаты Андреева мать.
— Где у нас железная лопата, маманя? — как ни в чем не бывало, деловито
осведомился Разметнов.
Он держал убитую кошку за хвост и брезгливо морщился.
Старуха всплеснула руками, запричитала, заголосила, выкрикивая:
— Душегуб проклятый! Ничего-то живого тебе не жалко! Вам с Макаркой что человека
убить, что кошку — все едино! Наломали руки, проклятые вояки, без убивства вам, как без
табаку, и жизня тошная!
— Но-но, без паники! — сурово прервал ее сын. — С кошками теперича прощайся на
веки вечные! А нас с Макаром не трогай. Мы с ним становимся очень даже щекотливые,
когда нас по-разному обзывают. Мы вот именно из жалости без промаху бьем разную
пакость — хоть об двух, хоть об четырех ногах, — какая другим жизни не дает. Понятно вам,
маманя? Ну и ступайте в хату. Волнуйтесь в помещении, а на базу волноваться и обругивать
меня я — как председатель сельсовета — вам категорически воспрещаю.
Неделю мать не разговаривала с сыном, а тому молчание матери было только на руку:
за неделю он перестрелял всех соседских котов и кошек и надолго обезопасил своих голубей.
Как-то, зайдя в сельсовет, Давыдов спросил:
— Что у тебя за стрельба в окрестностях? Что ни день, то слышу выстрелы из нагана.
Спрашивается: зачем ты народ смущаешь? Надо пристрелять оружие — иди в степь, там и
бухай, а так неудобно, Андрей, факт!
— Кошек потихоньку извожу, — мрачно ответил Разметнов. — Понимаешь, житья от
них, проклятых, нету!
Давыдов изумленно поднял выгоревшие на солнце брови:
— Каких кошек?
— Всяких. И рябых, и черных, и полосатых. Какая на глаза попадется, такая и моя.
У Давыдова задрожала верхняя губа — первый признак того, что он изо всех сил
борется с подступающим взрывом неудержимого хохота. Зная это, Разметнов нахмурился,
предупреждающе и испуганно вытянул руку.
— Ты погоди смеяться, матросик! Ты сначала разузнай, в чем дело.
— А в чем? — страдальчески морщась и чуть не плача от смеха, спросил Давыдов. —
Наверное, недовыполнение плана по линии Заготживсырья? Медленно идет сдача шкурок
пушного зверя, и ты… и ты включился? Ох, Андрей! Ой, не могу… признавайся же скорей,
не то я умру тут же, за столом у тебя…
Давыдов уронил голову на руки, на спине его ходуном заходили широкие лопатки. И