Page 322 - Поднятая целина

команде, стихли, как только старуха, успокоив разволновавшегося кота, закричала:
— Уходи отсюда зараз же, нечистый дух, басурманин проклятый! Уходи добром, а то
от меня заработаешь лиха!
Разметнов заклеивал папиросу, медленно и старательно водя кончиком языка по краю
шероховатой газетной бумаги, а сам исподлобья лукаво посматривал на воинственную
старуху, да к тому же еще и развязно улыбался. Нечего греха таить, почему-то большое
удовольствие, даже наслаждение доставляли ему словесные стычки со всеми хуторскими
старухами, за исключением матери. Несмотря на возраст, еще бродило в нем молодое
казачье озорство, диковинно сохранившаяся грубоватая веселинка. И на этот раз он остался
верен недоброй своей привычке — закурив и затянувшись два раза подряд, приветливо, даже
как бы обрадованно сказал:
— До чего ж голосок у тебя хорош, бабка Игнатьевна! Век бы слушал и не наслушался!
Не ел, не пил бы, а только заставлял бы тебя с утра до вечера покрикивать… Ничего не
скажешь, голос хоть куда! Басовитый, раскатистый, ну прямо как у старого станичного
дьякона или как у нашего колхозного жеребца по кличке Цветок… С нынешнего дня я тебя
так и буду прозывать: уже не «бабка Игнатьевна», а «бабка Цветок». Давай с тобой
договоримся так: понадобится народ скликать на собрание, и ты рявкнешь на плацу во всю
глотку, а мы тебе от колхоза за это по два трудодня…
Разметнов не успел закончить фразу: освирепевшая старуха, схватив кота за загривок,
по-мужски размахнулась. Разметнов испуганно шарахнулся в сторону, а кот, широко
распластав все четыре лапы, вращая зелеными глазами и утробно мяукая, пролетел мимо
него, пружинисто приземлился и, распушив по-лисьи огромный хвост, со всех ног бросился
к огороду. За ним с истерическим визгом, болтая ушами, устремился щенок, а за щенком,
издавая дикие вопли, кинулись ребята… Кота через плетень будто ветром перенесло, щенок,
будучи не в состоянии преодолеть столь чудовищное препятствие, на всех махах пошел в
обход, к издавна знакомому перелазу; зато ребята, дружно вскочив на ветхий плетень, сразу
же с хряпом обрушили его.
Кот мелькал по огуречным грядкам, по гнездам с помидорами и капустой рыжей
молнией, а Разметнов, преисполненный восторга, приседал, хлопал ладонями по коленям,
орал:
— Держи его! Уйдет! Лови, я его знаю!..
Каково же было удивление Разметнова, когда, взглянув случайно на крыльцо, он
увидел, что бабка Игнатьевна, придерживая руками бурно колышущуюся тяжелую грудь,
неудержимо смеется. Она долго терла кончиками головного платка глаза и, все еще не
отсмеявшись, глуховато сказала:
— Андрюшка Разметнов! За потраву хоть ты, хоть твой сельсовет — мне все одно
заплатите! Вот к вечеру подсчитаю, что повытоптали твои бандиты, каких ты с собой
привел, а потом раскошеливайся!
Андрей подошел к крыльцу, глянул снизу вверх на старуху просящими глазами:
— Бабушка, хоть из своего председательского жалованья, хоть осенью с нашего
огорода — расплата будет произведена полностью! А за это дай мне голубятков, каких твой
кот разорил. У меня скоро своих пара выведется, да пара, каких ты мне пожалуешь, вот я и
при хозяйстве буду.
— Да забери ты их, ради Христа, хоть всех. Доходу-то от них, только кур моих голодят
и объедают.
Повернувшись к огороду, Разметнов крикнул:
— Ребята, отбой!
А десять минут спустя он уже шел домой, но не переулками, а низом, возле речки,
чтобы не привлекать к себе внимания досужих гремяченских женщин… С севера дул
свежий, прямо-таки холодный ветер. Разметнов посадил в папаху пару теплых, с тяжелыми
зобами голубят, папаху прикрыл полою ватника, а сам воровски поглядывал по сторонам,
смущенно улыбался, и ветер, холодный ветер с севера, шевелил его поседевший чуб.