Page 338 - Поднятая целина

Все же нелегко ему давалось это показное безразличие, судя по тому, как
перекатывались под скулами его крутые желваки и подергивалась левая бровь!
Но через минуту, когда все стихло, он вскочил со стула, будто осою ужаленный, —
потому что из задних рядов снова зазвучал громкий, дребезжащий голосок деда Щукаря:
— А спрошу я вас, дорогие гражданы и старушки, почему я так возглашал?
Старик не успел окончить фразу, а хохот громыхнул, как орудийный выстрел, погасив
еще две лампы. В полутьме кто-то нечаянно разбил ламповое стекло, крепко выругался;
какая-то женщина осуждающе сказала:
— А ну, зануздайся! Рад, что темно и тебя не видать, так ты и ругаешься, дурак?
Смех понемногу стих, и в сумеречном свете снова послышался дребезжащий и
негодующий голосок деда Щукаря:
— Один дурак в потемках ругается почем зря, а другие неизвестно для чего смеются…
Потеха, а не жизня пошла! Хучь не ходи на собрания! Я проясню вам, по какой такой
причине я возглашал: «дорогие гражданы и старушки!» А по такой причине, что старушки —
дело верное и надежное. Любая старушка все едино, как Госбанк, живет без мошенства и без
подвоха. От них никакой пакости я не жду в моей престарелой жизни, а вот молодых бабенок
и девок я даже вовсе зрить не могу! А почему, спрошу я вас? Да потому, что дитя мне
подкинула не какая-нибудь уважительная старушка, не старушкино это дело, и кишка тонка
у любой самой резвой старухи дитя на божий свет произвесть! А какая-нибудь молодая
подлючина раздобрилась под мою голову и самовольно причислила меня к лицу отцов. Вот
потому я разных и тому подобных молодых юбошниц и терпеть ненавижу и ни на одну из
них даже глазом повесть нисколько не желаю после такого пришествия! Меня дурнит, как с
перепоя, ежели я нечаянно загляжусь на какую-нибудь красивую бабенку. Вот до чего они,
треклятые, меня довели!.. Как же я им после такого пришествия с дитем буду возглашать —
дескать, «дорогие мои бабочки и девицы непорочные», и всякую тому подобную нежность
преподносить им, как на блюде? Да ни за что на свете!
Не выдержав, Нагульнов высоко взметнул брови, изумленно спросил:
— Откуда ты взялся, дед? Тебя же твоя старуха увела домой, и как ты мог опять тут
очутиться?
— Ну и что, как увела? — заносчиво ответил Щукарь. — Тебе-то какое до этого дело?
Это наше дело, семейное, а не партийное. Ясно тебе?
— Ничего не ясно. Раз увела, значит по делу увела, и ты должен быть дома.
— Был, да весь сплыл, Макарушка! И никому я ничего не должен, ни тебе, ни
собственной старухе, ну вас к анчихристу, отвяжитесь вы от меня за-ради бога!
— Как же это ты, дедушка, ухитрился из дому удрать? — всеми силами сдерживая
смех, спросил Давыдов.
Последнее время он положительно не мог сохранять подобающую ему серьезность в
присутствии Щукаря, даже взглянуть на него не мог без улыбки, и теперь ждал ответа, щуря
глаза и заранее прикрывая рот ладонью. Недаром Нагульнов, оставаясь с ним с глазу на глаз,
с нескрываемой досадой говорил: «И что это с тобой, Семен, делается? Смешливый ты стал,
как девка, какую щекочут, и на мужчину вовсе стал не похожий!»
Воодушевленный вопросом Давыдова, Щукарь рванулся вперед, яростно работая
локтями, расталкивая столпившихся в проходе хуторян, изо всех сил пробиваясь к столу
президиума.
Нагульнов крикнул ему:
— Дед! Ну, что ты по головам ходишь? Говори с места, разрешаем, только покороче!
Остановившись на полпути, дед Щукарь, запальчиво прокричал в ответ:
— Ты свою бабушку поучи, откуда ей говорить, а я свое место знаю! Ты, Макарушка,
завсегда на трибун лезешь, либо из презюдиума рассуждаешь и несешь оттуда всякую
околесицу, а почему же я должен с людьми разговаривать откуда-то из темного заду? Ни
одного личика я оттуда не вижу, одни затылки, спины и все прочее, чем добрые люди на
лавки садятся. С кем же я, по-твоему, должен разговаривать и кому возглашать? Затылкам,