Page 340 - Поднятая целина

в окно не пролезть, застрянет, как кормленая свинья в дыроватом плетне, это дело уже
пробованное, застревала она там, и не раз. Вот она и сидит тепереча дома, сидит, миленькая,
как черт в старое время, ишо до революции, в рукомойнике сидел, а из хаты выйти не может!
Кому охота — пущай идет, высвобождает ее из плену, а мне являться ей на глаза никак
нельзя, я дня на два подамся к кому-нибудь во временные жильцы, пока старуха моя не
остынет трошки, пока ее гнев на меня не потухнет. Я не глупой, чтобы рысковать своей
судьбой, и мне вовсе ни к чему ее разные и тому подобные баталии. Решит она меня жизни
вгорячах, а потом что? А потом прокурор напишет, что, мол, на Шипке все спокойно, и дело
с концом! Нет, покорнейше благодарю, кушайте эти оладьи сами! Умный человек все это
дело и без прояснений поймет, а дураку проясняй не проясняй — все едино он так дураком и
проживет до гробной доски!
— Ты кончил дед? — спокойно спросил Разметнов.
— С вами нехотя кончишь. Агафону отлуп дать я опоздал, все одно вы его приняли в
нашу партию, да, может, эдак оно и к лучшему, может, я даже с вами и согласный. Про
старуху все как есть прояснил и по глазам вашим вижу, что все вы тут предсидящие ко мне
дюже восчувствие имеете. А больше мне ничего и не надо! Поговорил я с вами в свое
удовольствие, не все же мне с одними жеребцами разговаривать, верно говорю? У вас
понятия хучь на самую Малость, но все-таки больше, чем у моих жеребцов…
— Садись, старик, а то ты опять заговариваться начинаешь, — приказал Нагульнов.
Вопреки ожиданиям присутствовавших, Щукарь молча пошел на свое место, не вступая
в обычные пререкания, но зато улыбался с таким необычайным самодовольством и так
победоносно сверкал одним глазом, что всякому с непреложной ясностью долженствовало
видеть: идет он не побежденным, а победителем. Его провожали дружественными улыбками.
Все же гремяченцы относились к нему очень тепло.
И только один Агафон Дубцов не преминул испортить деду счастливое настроение.
Когда Щукарь, исполненный важности, проходил мимо него, Агафон, искривив рябое лицо,
зловеще шепнул:
— Ну, достукался ты, старик… Давай попрощаемся!
Щукарь встал как вкопанный, некоторое время молча жевал губами, а потом набрался
сил, спросил дрогнувшим голосом:
— Это… это с какой же стати то есть я должен с тобой прощаться?
— А с такой, что жить тебе осталось на белом свете самую малость… Жизни тебе
осталось на два огляда и на четыре вздоха. Не успеет стриженая девка косу заплесть, а ты
уже доской накроешься…
— Это… как же это так, Агафоша?
— А так, очень даже просто! Тебя убить собираются.
— Кто? — еле выдавил из себя дед Щукарь.
— Известно кто: Кондрат Майданников с женой. Он уже ее домой послал за топором.
Ноги Щукаря мелко задрожали, и он обессиленно присел рядом с услужливо
подвинувшимся Дубцовым, потерянно спросил:
— За что же это он меня задумал жизни решить?
— А ты не догадываешься?
— За отлуп, какой ему дал?
— Точно! За критику всегда убивают, иной раз топором, иной раз из обреза. А тебе как
больше нравится — от пули умереть или под топором?
— Нравится! Скажешь тоже! Да кому же может нравиться такое пришествие?! —
возмутился дед Щукарь. — Ты скажи лучше: что мне теперича делать надо? Как я могу себя
оборонить от такого глупого дурака?
— Заявлять надо начальству, пока жив, вот и все.
— Не иначе, — немного поразмыслив, согласился дед Щукарь. — Зараз пойду
Макарушке жалиться. А что же ему, проклятому Кондрашке, не страшно за меня на каторгу
идти?