Page 335 - Поднятая целина

обсуждены; уже все трое открытым голосованием были единогласно приняты кандидатами в
члены партии с шестимесячным испытательным стажем, когда слова попросил старик
Шалый. Он поднялся с парты, стоявшей вплотную к окну, прислонился широкой спиной к
оконной притолоке, спросил:
— Можно мне задать один вопросик нашему завхозу Якову Лукичу?
— Задавай хоть два, — разрешил сразу весело насторожившийся Макар Нагульнов.
Яков Лукич нехотя повернулся к Шалому. На лице у него застыло напряженное,
ожидающее выражение.
— Вот люди вступают в партию, хотят не возле нее жить, а в ней самой, вместе с ней
делить и горе и радость, — приглушенным басом заговорил Шалый, не сводя выпуклых
черных глаз с Якова Лукича. — А почему ты, Лукич, не подаешь в партию? Хочу я у тебя
крепко спросить: почему ты отстаиваешься в сторонке? Или тебя вовсе не касается, что
партия как рыба об лед бьется, тянет нас к лучшей жизни? А ты — что? А ты от жарких
делов норовишь в холодке отсидеться, ждешь, когда тебе кусок добудут, разжуют и в рот
положат, так, что ли? Как это так у тебя получается? Интересно у тебя получается и очень
даже наглядно для народа… Для всего хутора наглядно, ежели хочешь знать!
— Я себе сам кусок зарабатываю и у тебя ишо не просил, — живо отозвался
Островнов.
Но Шалый властно повел рукой, будто отстраняя этот никчемный довод, сказал:
— Хлеб себе на пропитание можно добывать по-разному: надень сумку через плечо,
иди христарадничать, и то с голоду не помрешь. Но не об этом я держу речь, и ты, Лукич, не
вертись, как уж под вилами, ты понимаешь, об чем я говорю! Раньше, в единоличной жизни,
ты на работу был злой, по-волчьему, без упуска, хватался за любое дело, лишь бы копейку
лишнюю тебе где-нибудь сшибить, а зараз ты работаешь спустя рукава, как все одно для
отвода глаз… Ну, не об этом речь, ишо не пришла пора отчитываться тебе перед миром за
свою легкую работу и кривую жизню, подойдет время — отчитаешься! А зараз скажи:
почему ты в партию не подаешь?
— Не такой уж я грамотный, чтобы в партии состоять, — тихо ответил Островнов, так
тихо, что, кроме сидевших рядом с ним, никто в школе не расслышал, что он сказал.
Сзади кто-то требовательно крикнул:
— Громче гутарь! Не слыхать, что ты там под нос себе бормочешь! Повтори, что
сказал!
Яков Лукич долго молчал, будто и не слышал обращенной к нему просьбы. В
наступившей выжидательной тишине слышно было, как разноголосно, но дружно квакают
лягушки на темной и сонной речке, как где-то далеко, наверное на старой ветряной
мельнице, стоявшей за хутором, тоскует сыч да трещат за окнами, в зеленых зарослях
акаций, ночные свиристелки.
Молчать и дольше было неудобно, и Островнов значительно громче повторил:
— Не дюже грамотный я для партии.
— Завхозом быть — грамотный, а в партии — нет? — снова спросил Шалый.
— Там хозяйство, а тут политика. Ежели ты в этой разнице не разбираешься, то я
разбираюсь, — уже отчетливо и звучно сказал оправившийся от неожиданности Яков Лукич.
Но Шалый не унимался, с усмешкой проговорил:
— А наши коммунисты и хозяйством и политикой занимаются, и — понимаешь ты,
какое диковинное дело, — ведь выходит у них! Одно другому вроде бы и не помеха. Что-то
крутишь ты, Лукич, не то гутаришь… Правду хочешь околесть, вот и крутишь!
— Нечего мне крутить и ни к чему, — глухо отозвался Островнов.
— Нет, крутишь! Из-за каких-то своих потаенных думок не желаешь ты подавать в
партию… А может, я ошибку несу, так ты меня поправь, поправь меня!
Собрание длилось уже больше четырех часов. В школе, несмотря на вечернюю
прохладу, было нестерпимо душно, Тускло светили в коридоре и классах несколько
настольных ламп, но от них, казалось, было еще душнее. Однако мокрые от пота люди