Page 369 - Поднятая целина

день, и тогда всюду во дворах Гремячего Лога женщины и дети слышали от хозяев дома или
тех, кто собирался ими стать, спокойные, непререкаемые в своей тоже извечной
убедительности короткие фразы. «Ну, куда же в такой ветер копнить либо на воза класть?»
Кто-то из сидевших рядом — либо семейных по старшинству, либо соседей, — помедлив,
отзывался: «И не моги! Разнесет!» И начинался в такую пору жестокого восточного ветра
наверху и вынужденного безделья людей внизу — во всех трехстах дворах хутора один и тот
же рассказ о некоем давно почившем хуторянине Иване Ивановиче Дегтяреве, который
когда-то, давным-давно, в восточный ветер затеялся возить с поля на гумно хлеб и, видя, что
с возов ветер несет вязанками, копнами спелую пшеницу, отчаявшись бороться со стихией,
поднял на вилах-тройчатках огромное беремя пшеницы и, глядя на восток, адресуясь к ветру,
в ярости заорал: «Ну, неси и эту, раз ты такой сильный! Неси, будь ты проклят!» — и,
перевернув арбу с наложенной по наклецки пшеницей, нещадно ругаясь, порожняком поехал
домой.
Жизнь шла в Гремячем Логу, не ускоряя своей медлительной поступи, но каждый день
и каждая ночь приносили в один из трехсот домов хутора свои большие и малые радости,
печали, волнения, не сразу гаснущее горе… В понедельник на заре умер на выгоне
давнишний хуторской пастух дед Агей. Побежал завернуть и подогнать к табуну молодую,
шалую первотелку-корову, но недолго бежал старческой трусцой, как вдруг остановился,
прижимая к сердцу кнут, с минуту покачался, переступая на месте гнущимися ногами, а
потом, шатаясь, как пьяный, уронив из рук кнут, пошел медленно и неуверенно назад. К
нему подбежала прогонявшая корову сноха Бесхлебнова, схватила холодеющие старческие
руки и, еле переводя дыхание, жарко дыша в стекленеющие глаза старика, спросила:
— Дедушка, миленький, тебе плохо?! — и уже в голос крикнула: — Да родненький
мой! Чем же я тебе помогу?!
Коснеющим языком дед Агей произнес:
— Касатушка моя, ты не пужайся… Поддержи меня под руку, а то я упаду…
И упал — сначала на правое колено, а потом завалился на бок. И умер. Только и всего.
А в обеденное время, почти в один час родили две молодые колхозницы. У одной были
очень трудные роды. Давыдову пришлось срочно посылать в Войсковой за участковым
фельдшером первую попавшуюся под руку подводу. Он только что вернулся из
осиротевшего дома деда Агея, попрощавшись с покойником, и сейчас же явился в правление
к нему молодой колхозник Михей Кузнецов. Бледный, взволнованный, он с порога начал:
— Дорогой товарищ Давыдов, ради Христа выручай! Баба вторые сутки мучается,
никак не разродится. А ведь у меня, окромя нее, двое детей, да и ее до смерти жалко. Помоги
лошадьми, надо фельдшера, что-то наши бабки ей никак не помогут…
— Пошли! — сказал Давыдов и вышел во двор.
Дед Щукарь уехал в степь за сеном. Все лошади были в разгоне.
— Пойдем к твоему дому, первую же, какую встретим, подводу направим в Войсковой.
Ты иди к жене, а я любую перехвачу на подъезде и пошлю.
Давыдов великолепно знал, что не пристало мужчине быть вблизи от места, где рожает
женщина, но он ходил возле низкого плетня хатенки Кузнецова широкими шагами, озирая из
конца в конец пустую улицу, слышал глухие стоны и протяжные вскрики женщины и сам
сдержанно мычал от боли за чужое ему материнское страдание и вполголоса ругался самыми
последними матросскими ругательствами. А когда увидел неторопливо едущего по улице
бригадного водовоза — шестнадцатилетнего паренька Андрея Акимова, — бегом, как
мальчишка, бросился ему наперерез, не без усилия столкнул с дрог полную бочку воды и,
задыхаясь, выговорил:
— Вот что, парень, тут бабе трудно. Лошади у тебя добрые, гони вовсю в Войсковой и
вези мне фельдшера, живого или мертвого! Загонишь лошадей — я отвечаю, факт!
И в полуденной, застойной тишине снова прозвучал и коротко оборвался крик,
приглушенный и низкий, смертно мучающейся женщины. Давыдов пристально посмотрел в
глаза паренька, спросил: