Page 367 - Поднятая целина

— Зараз жениться или подождать, пока солнце взойдет? — зло спросил Андрей.
— Нехай солнце трижды взойдет и сядет, а на четвертые сутки женись, я тебя не
тороплю, — отводя недобрую шутку, вполне серьезно ответила мать. — Пожалей ты мою
старость! Тяжело же мне при моих старушечьих хворостях и корову доить, и стряпаться, и
обстирывать тебя, и огород управлять, и все по хозяйству делать… Как ты это не поймешь,
сынок? Ты же в хозяйстве и пальцем о палец не ударишь! Какой ты мне помощник! Воды и
то не принесешь. Поел и пошел на службу, как какой-нибудь квартирант, как чужой в доме
человек… Одни голуби тебя заботят, как малый парнишка, возишься с ними. Да разве это
мужчинское дело? Постыдился бы людей — тешиться детской забавой! Ежели бы Нюрка
мне не помогала, я давно бы уж в лежку слегла! Али тебе повылазило, и ты не видишь, что
она, моя милушка, каждый божий день бегает к нам, то одно сделает, то другое, то корову
подоит, то огород прополет и польет, то ишо чем-нибудь пособит? Уж такая ласкавая да
хорошая девка, что по всей станице поискать! Заглядает тебе в глаза, а ты и не видишь, ослеп
от гулянок! Ну, где тебя нелегкая носила? Ты погляди на себя: в орепьях весь, как кобелишка
поблудный! Нагни голову, горюшко ты мое неизживное! И где уж тебя так катали, мучили?..
Старуха положила руку на плечо сына, слегка нажала на него, заставляя согнуться, а
когда Андрей склонил голову — с трудом вытащила из его поседевшего чуба комок
прошлогодних репьев, въедливых по цепкости.
Андрей выпрямился, усмехнулся, прямо глядя в брезгливо сморщившееся лицо матери.
— Не думайте обо мне худого, маманя! Не потеха, а нужда заставила в орепьях
валяться. Пока это вам ишо непонятное дело, потом поймете, когда придет время узнать вам.
А что касаемо женитьбы, то срок ваш — трое суток — дюже большой: завтра же приведу
вам Нюрку в дом. Только глядите сами, маманя вы ее выбрали себе в снохи — вы с ней и
ладьте, чтобы у вас промеж себя скандалов не было. А я уживусь хоть с тремя бабами под
одной крышей, вы же знаете, я покладистый, пока меня не трогают… А зараз пропустите
меня, пойду усну хоть часок перед работой.
Старуха, крестясь, посторонилась.
— Ну, слава богу, что вразумил тебя господь пожалеть мою старость. Иди, мой родный,
иди, мой сынушка, поспи, а я тебе к завтраку блинцов нажарю. Я и каймаку тебе трошки
собрала. И не знаю, чем и как тебе угодить за такую радость!
Андрей уже плотно притворил за собою дверь, а старуха так тихо, словно он еще стоял
рядом с ней, сказала:
— Ты ведь у меня один на всем белом свете! — и заплакала.
В разных концах хутора в одно и то же время, на заре, ложились спать Андрей
Разметнов, Давыдов, просидевший ночь под сараем во дворе Атаманчукова, Нагульнов,
неусыпно наблюдавший за подворьем Банника, и благополучно проскользнувшие в
островновский курень Половцев и Лятьевский.
Наверно, в тихое, слегка туманное летнее утро разные сны снились всем этим таким
разным по убеждениям и характерам людям, но уснули все они в один и тот же час…
Быстрее всех из них проснулся Андрей Разметнов. Он досиза выбрил щеки, помыл
голову, надел чистую рубаху, суконные штаны, доставшиеся ему на правах наследства от
покойного мужа Марины Поярковой, долго плевал на сапоги, а потом тщательно начистил
их суконкой — отрезком от полы старой шинели. Собирался он продуманно, без лишней
спешки.
Мать догадалась, к чему эти сборы, однако ничего не спросила, боясь спугнуть
неосторожным словом торжественное настроение сына. Она лишь изредка поглядывала на
него да больше обычного суетилась возле печи. Позавтракали они молча.
— Раньше вечера меня не ждите, маманя, — официальным тоном предупредил
Разметнов.
— Помогай тебе бог! — пожелала мать.
— Он поможет, жди… — скептически отозвался Разметнов.
По-деловому, не так, как Давыдов, всего лишь за десять минут провел он и сватовство.